Дембель неизбежен

Неизвестно от кого я впервые услышал этот оптимистичный девиз, но запомнил его на всю жизнь. Как и песню под гитару, в исполнении «годка» с пышными (как мне тогда казалось) усами и в бескозырке, чудом висевшую на затылке, чуть ли не вертикально.

Ваше благородие, госпожа повестка
Для кого-то сапоги, а кому-то «беска»(бескозырка)
Друга на два года, а меня на три
Не везёт мне в службе, повезёт в любви.

Пелось в незамысловатой песенке, на мотив Окуджавы, и усатый «годок», (старослужащий), исполнял песню мастерски, с душой, как говориться. Или меня тогда чуточку развезло от кружки портвейна.

Забавно всё получилось. С утра, сразу после подъёма, один из старшин прошёлся по кубрику, собирая рубли на вино.   Как и все, я был тогда ещё совсем юным «карасём», и стриженная моя голова только начала обрастать жёсткой щетиной. На мне белые, позорные кальсоны, которые ты вынужден носить первые недели службы на карантине. Впрочем, вокруг меня все, поголовно, были лысые и в «белых штанах».

Я почему-то сразу поверил ему. Лицо открытое, глаза честные. Старшина второй статьи, на рукаве две нашивки. Значит, служит второй год. Ещё недавно сам такой же «карась», как мы теперь. Такие, вот, ребята к нам, молодым, относились по-человечески, по-честному. 

 Те же, кто служили по третьему году и носили уже гордый титул – «годок», относились к нам, не то, чтобы грубо, а, скорее, безразлично, как к какому-нибудь предмету, например, к лопате или к тумбочке.

День пролетел, все готовились ко сну. Я забрался к себе на второй ярус, когда в проходе появился знакомый старшина. В руке он что-то держал, накрытое гюйсом. Он быстро и целенаправленно подошёл ко мне и, сдёрнув гюйс, протянул мне эмалированную кружку.

- Давай, быстро, одним глотком! – приказал он негромко.

Кружка была полна до краёв красным вином. Я взял её недрогнувшей рукой и быстро выпил, стараясь глотать беззвучно. Откинулся на подушку и стал ждать, когда накатит волна опьянения. И вот, в голове помутилось, грубые штрихи армейского быта сгладились, потускнели и из динамиков, что висели как радиоприёмники по всей казарме, зазвучал такие знакомые и родные аккорды. «Лестница в небо», о боже! Я лежал и слушал проникновенный, голос Планта, и тоска отступила.  Я сразу успокоился, оглядел низкий потолок казармы, и вспомнилось мудрое замечание старика Соломона: «и это пройдёт».

Сразу стало легко и «до фени». Это было как чудо, вот же я, «карась» самого первого уровня, лысый и бесправный, плыву в тумане лёгкого опьянения, по волнам своей памяти, слушаю Led Zeppelin, как в старые, добрые времена. «А что, здесь тоже жить можно» - подумал я тогда.  Это был всего лишь эпизод. Светлое пятнышко во мраке безнадёжности.

Потом было всякое; и плац, и работа, постоянное напряжение и нескончаемое чувство голода. Но я уже относился ко всему, философски, бесшабашно и со здоровым «пофигизмом», прошу прощения за мой «французский». 

Одна из первых истин, услышанных мною буквально, в первые часы, после облачения во флотскую робу, это когда бравый старшина, типичный «годок», презрительный и высокомерный, с «беской» на затылке, прохаживаясь перед понурым строем, заявил:

- Товарищи курсанты! Вы попали в ряды славного Тихоокеанского флота. Помните, здесь с вами будут обращаться исключительно на «вы». В смысле: вы-бу и высушу!

Звучало убедительно и даже остроумно, но это не вызвало у нас повода для веселья. Старшина широко улыбнулся, сдвинул «беску» куда-то, на лопатки и добавил:

- Расслабьтесь, щеглы! Это шутка такая, морская, солёная. С вами будут обращаться, строго, по уставу. А устав штука суровая, и если следовать ему до буквы, взвоешь! Так что, всё по закону. Тех, кто вздумает прикинуться шлангом, тех сразу предупреждаю, есть у меня много законных способов сделать вам так, чтобы служба мёдом не казалась.

Запомнились мне его слова накрепко, предельно доходчиво старшина всё преподнёс. На душе сразу стало спокойно и холодно. Ясно стало, как дальше быть и что такое - действовать по обстановке.

А потом за мной пришёл уже другой усатый старшина второй статьи. Это был тот самый старшина, что приходил к нам рано утром, когда нас, только что после прибытия, разместили в казарме. Тогда мы, ещё по «гражданке», сидели и лежали прямо на полу, как говорят здесь – на среднем проходе. Потом нас построили, и усатый старшина, для которого и было построение, спросил:

- Художники есть?

Строй угрюмо молчал, а старшина сказал, досадливо махнув рукой:

- Так и знал, что среди хабаровских раздолбаев, художников не найдётся!

Меня это задело, и я заявил:

- Ну, я художник!

Старшина обернулся на голос.

- Кто это сказал? – спросил он, вглядываясь в лица новобранцев.

Я уже жалел, что вякнул, ведь предупреждали меня бывалые. На карантине и в учебке, лучше помалкивай. Вот попадёшь в часть, там и заявишь во весь голос, что ты художник. Поэтому я постарался затеряться во второй шеренге, а старшина уже шёл в мою сторону.

- Кто сейчас сказал? Кто художник? – повторил он, а меня уже выталкивали из строя доброхоты.

Так я вошёл в бригаду оформителей наглядной агитации, а без неё, что за война? Заборов и стен в части хватало, и надо было разместить на них как можно больше духоподъёмных плакатов и лозунгов.

Серёга, (так звали старшину) дал мне пачку толстых журналов «Морской сборник», несколько листков бумаги, и попросил срисовать с иллюстраций в сборнике, несколько парусников.

Дело нехитрое и знакомое, я взял карандаш и через час на листке под полными парусами шёл шлюп «Восток», легендарный открыватель Антарктиды.

Серёга посмотрел на рисунок, хмыкнул одобрительно и сказал:

- Годится! Давай ещё четыре рисунка. Уже других судов. 

Так я стал штатным художником в сороковом флотском полуэкипаже Камчатской флотилии. И ни разу не пожалел об этом.               
   
 А ведь ещё недавно, я лежал, скрючившись под одеялом, вспоминая дом и чувствуя, как горячо становится в глазах от подступивших слёз отчаяния и тоски. Такие приступы меланхолии случались, бывало, когда звучала команда - «отбой», и ты, наконец, оказывался в условном уединении. Тогда, случалось, и накатывала волна жалости к себе любимому, но потом это происходило всё реже и реже, и крутая волна отчаяния постепенно превращалась в лёгкий бриз меланхолии.

Не хвастаюсь, но я быстро понял суть «военного времени», и главное, что я понял - можно жить и здесь.   Я уже не принимал придирки старшины, как личное оскорбление. Делал, всё молча, вырабатывая особую ленцу, позволяющую в каждом движении тратить энергии по минимуму. Ровно столько, сколько требуется.

И когда бежишь в строю по утреннему плацу, то даже здесь, твои движения были строго выверены, и сапоги поднимались над асфальтом, ровно настолько, чтобы не спотыкаться. «Шланговать» в строю даже проще, ты ощущаешь незримую поддержку и прикрытие таких же бесправных «щеглов». И чувствуешь, что ты не один.

Был, правда, случай, когда я попробовал взбрыкнуть. Нас тогда после ужина отправили чистить снег вокруг казармы. Напомню, дело было на Камчатке и снега было завались. Мы махали лопатами, время шло, руки и плечи ломило от усталости, а снег, казалось, не убывал и уже не хватало длинны лопаты, чтобы забрасывать его наверх. Я взглянул на часы и взроптал вполголоса, мол, доколе? Время уже десять вечера и по уставу положен отбой.

Чего-то я всё-таки добился, и поднялся лёгкий ропот, но, когда я воткнул лопату в снег и пошёл в казарму, со мной пошёл только Славка Тужиков.  Исполненные справедливым негодованием и уповая на букву устава, мы разделись и улеглись в кровати, как положено при отбое.

Потом пришёл старшина Кайзер. Это фамилия у него такая.  Худой и невозмутимый, он скучным голосом скомандовал – встать!   

Мы со Славой вежливо возразили, что уже время отбоя и по уставу не кантовать. На что старшина Кайзер, также, не повышая голоса, сказал, что это приказ. Делать нечего, встали. Затем старшина приказал нам одеться и следовать за ним.  Мы вышли из казармы, спустились вниз, прошли мимо КПП. В окне я видел мичмана, дежурного по части, и всё ждал, что он сейчас заметит, выйдет и спросит, куда это нас повели? Но дежурный говорил о чём-то с рассыльным, и в окно не смотрел.

Так мы прошли мимо, и я понял, что мы идём на камбуз. Почему-то мне стало не по себе. Предчувствие меня не обмануло. Кайзер подвёл нас к дежурному по камбузу и сказал, чтобы он обеспечил нас работой. Тот согласился с превеликим удовольствием.

Дежурный отрядил нас в посудомойку и только к в четвёртом часу мы добрались до кроватей и уснули, как убитые. Утром подъём в шесть. Служба шла своим чередом, а после ужина нас снова отрядили на камбуз. Теперь до глубокой ночи нам пришлось разделывать мороженную рыбу.

Дней через пять мы со Славкой еле таскали ноги.

- Ну, как? – спросил старшина Кайзер на пятый день. – Теперь до вас дошло, что значит, «вы-бу и высушу»?

Мы лишь устало кивнули в ответ.

- Отлично! Тогда отбывайте последний наряд и на первый раз достаточно.

Так мы усвоили ценный урок, что лучше, промолчать и не качать права, чем горбатить до трёх ночи, пять дней подряд. И если прикидываться «шлангом», то «шланг» должен быть гибкими и поддатливым, так что умеренная ловкость и хитрожопость здесь ценилась и даже приветствовалась. Теми же старшинами. Но лучше, всё же, лишний раз не высовываться. Так, на всякий случай. 

Теперь ты винтик большой машины, и, если встанешь поперёк, тебя перемелют её бездушные жернова. Я не утрирую и не нагоняю жути, в этом основа и сила всей системы. Короче, чем тупее солдат, тем лучше для генерала. Такой вот афоризм сложился. Но главный вывод был таков, что жить можно и здесь, умеючи.

А пока работал оформителем, рисовал духоподъёмные плакаты замполиту, набирал опыт и авторитет. Короче, привыкал и обживался. К одному я не мог никак привыкнуть – к команде «подъём!!», что будила меня утром. Шик дневального состоял в том, чтобы проорать «подъём!», как можно громче и каждый старался, как мог. Одновременно включался свет. Так что, если ко сну ты отходил с выключенным светом и в покое, то из сна тебя бесцеремонно выдёргивали, как морковку с грядки.  А дальше бег по плацу, зарядка, умывание ледяной водой и прочие удовольствия.

Утренний вопль дневального после ещё долго стоял в ушах, но просыпаться и вставать по команде, я так и не привык.

А вот команда; «рота, отбой!» была самой долгожданной в этом мире тупого служения родине. Наверное, мои суждения субъективны, но я отвечаю за каждое слово, всё это я пережил на собственной шкуре.

Что ещё запомнилось? Ночь есть ночь, да и усталость брала своё, так что засыпал я почти мгновенно. Хотя первые три-четыре ночи, по причине наплыва новобранцев, пришлось спать прямо в проходе, на полу, завернувшись в шинель, что не мешало всем спать крепко и видеть сладкие сны про дом.

Когда утром включается свет, и вырывает тебя из сна истошный вопль дневального, то первая мысль, по пробуждению: скорее бы отбой. Потом зарядка, умывальник, и когда ты проснулся окончательно, тобой уже овладевает следующая мысль: скорее бы завтрак!

Сразу после завтрака следующая мысль: скорее бы обед, после обеда, соответственно, скорее бы ужин. А после ужина: скорее бы отбой! Такой алгоритм флотского распорядка поражал своей безысходностью и каким-то тупым безразличием ко всему остальному.

Вот такие ощущения остались у меня от первых дней службы. Набить брюхо, да поспать. Эти два простых и базовых понятия становятся основными в твоей жизни. По крайней мере, в первый месяц. Затем жизнь берёт своё, появляются новые связи, новые интересы.

Спустя месяц я уже был готов стойко переносить все издевательства и другие невзгоды воинской службы. Примерно так и было написано и в присяге, может другими словами, но смысл тот же. Присягу все по очереди зачитывали перед строем, стоя по стойке смирно и сжимая автомат на груди.


Конечно, ничего тяжёлого я переносить не собирался. Меня ведь определили «художником». У меня уже был некоторый опыт – полгода я отработал на заводе оформителем.  Казалось, на фига нужен художник, на предприятии?  Так времена были такие. Под чутким руководством парторга надо было вдохновлять и направлять. Насколько эффективны были эти пылкие призывы и лозунги? Да ни насколько, но платили хорошо. И всех это устраивало; и парторга и меня.

Была тогда идеология, без которой страдает нынешняя власть. А уж на службе художник уже просто, необходим, как светоч, ведущий к новым победам… или, куда там ещё.  На самом деле мне было глубоко… э-э.., всё равно. Жилось и работалось легко и весело, тем более был отдельный кабинет, или попросту – «художка».

Те же плакаты и лозунги.  Так что и здесь, на Камчатке, считай, на краю страны, тоже жить можно, занимаясь привычным делом.

Вечера, опять же, случались, творческие. В кубрике, вдруг, появлялась гитара. Обычно её приносил кто-то из старослужащих, кому было интересно послушать, что поют сейчас на гражданке. Я тоже иногда брал гитару и пел, что-то из Битлз, из популярных на то время ВИА, типа Весёлых ребят.

А как-то ко мне подошёл вечером Вася Роговик и сказал, что есть ко мне дело.  Я знал, Васю недавно взяли басистом в ансамбль, и что подбирают музыкантов из нового призыва. Я был бы тоже не прочь оказаться в группе, но шансы свои оценивал трезво.

Я как-то зашёл в клуб по делу и увидел их репетицию. Музыканты меня сразили. Они исполняли песню из фильма «Золото Маккены». Саундтрек,как бы сейчас сказали. Это было великолепно. Я слушал их, раскрыв рот.
 
И вот теперь я иду к ним на прослушивание. Наверное, я мог бы им приглянуться, но меня подвёл мандраж, когда голос не слушается и напоминает блеяние. Я видел усатое лицо Вовки Макарова, барабанщика и бессменного лидера. Лицо его было скучное и постное, как репа на сковороде, и я понял, что впечатление на них не произвёл. 

Я не расстроился сверх меры, не впал в отчаяние. Понимал, что мог бы спеть круче, но не собрался, не раскрылся… Не смог убрать дебютную зажатость.

 Потом меня закрутила работа, и замполит был мною доволен. Прошло полгода, Макаров вернулся как-то из командировки и увидел, что вся группа расформирована т. к. Лёху Сивчика, забрали в ансамбль флотилии, как и клавишника, Вася Роговик залетел по пьянке и был списан куда-то далеко.

Тогда Вовка Макаров обратился ко мне, лично, с предложением собрать новую группу. Я был польщён доверием и рьяно взялся за дело. Тем более со свежей командой прибыл в переменный взвод Мишка Баташёв, прекрасный гитарист и вокалист. С Мишкой мы сошлись мгновенно и вечера проводили вместе, разговаривая в основном о музыке.

Подобранные кандидатуры я представлял замполиту. Именно замполит мог легко решить проблему легализации в нашей части нужных творческих кадров. Так я, обычно, подбирал художников в свою бригаду. С Мишкой вопрос был решён быстро, его приняли на должность санитара или помощника, если хотите, к капитану Парнаку, начальнику медчасти.

Барабанщик уже был на примете, молодой и шустрый татарин Рауф Муртазин. Осталось найти басгитариста. Основная волна призыва уже схлынула, и мы боялись не успеть, но тут прибежал Мишка и сказал, что есть кандидат из последнего призыва и надо срочно его прослушать.

Мы пошли в клуб и увидели молодого, лысого парнишку, ещё по гражданке и со свежим фингалом под глазом. Выглядел кандидат непрезентабельно, но вот он взял басгитару, и мы сразу поняли, что он, как раз, то, что надо!

Звали его Сашка Ашбергер и был он родом из казахстанских немцев. Теперь группа была в полном составе, и мы начали репетировать. Получалось у нас весьма неплохо, и к Новому году у нас уже была готова добротная программа часа на два, не меньше.

Тут надо сказать, что танцевальные вечера случались в части нечасто и были приурочены, обычно, к великим праздникам. Вход был свободным и на танцы приходили девчонки из подшефной школы, а также желающие потанцевать со всей округи.

Девушек привлекало обилие молодых парней в красивой флотской форме и хорошая музыка в нашем исполнении. Мишка знал, как москвич, много песен из «Машины времени», которая набирала тогда популярность. Ещё он классно исполнял и зарубежные хиты.

По этому поводу ходила у нас такая прибаутка – музыка группы Slade, слова народные, потому что исполнялось всё на каком-то тарабарском языке. Главное – английский акцент и московский апломб, острил я по этому поводу. Этого у Мишки было в достатке, да и голос отменный. Словом, наш репертуар выгодно отличался от других танцплощадок города.

Кроме того, мы играли на танцевальных вечерах в подшефной школе и жилось нам совсем неплохо. Мы даже имели некоторую популярность и в городе.

Случился как-то такой забавный случай. Главпочтамт города отмечал свой юбилей. Чтобы обеспечить музыкальное сопровождение к нам в часть была направлена делегация представительных дам. Обратились они, непосредственно, к командиру части, он дал добро, и мы загрузили аппаратуру в грузовик.

С нами должен был находиться сопровождающий. Кто-нибудь из мичманов или младших офицеров, а так как люди они, как правило, семейные, то старались всячески этого избежать. А старшим ответственным в нашу бригаду назначался, кто-нибудь из старшин, такой же «срочник», как и мы.

В целом зарекомендовали мы себя хорошо, никаких эксцессов, пьянок и тому подобное. Насчёт, «тому подобное». В основном приходилось нам играть в подшефной школе. Девчонки хоть и были уже созревшие, всё равно оставались для нас школьницами, ведь мы уже были взрослыми двадцатилетними парнями. В таком возрасте разница в три-четыре года ощущается остро, да и сухой закон соблюдался на школьных вечерах неукоснительно.

А тут, на Главпочтамте, коллектив, преимущественно, женский. Наше музыкальное сопровождение досталось им бесплатно, и столы ломились от яств и выпивки, живая музыка.

Дамы выпили немного и погрустнели; всё прекрасно, вроде бы, и столы ломятся и музыка хороша, а кавалеров не хватает.

И вот, подходят к нам две делегатки от коллектива, раскрасневшиеся и раскрепощённые с необычной просьбой: выйти на улицу и пригласить на танцевальный вечер одиноких прохожих мужчин, подходящего возраста.

Мы с Мишкой вышли на улицу и закурили. Стоял тёплый летний вечер, и на улицах много прогуливающихся молодых людей. Приметив пару одиноких (без дамского сопровождения) парней мы подкатили к ним.

 Далее состоялся примерно такой разговор:

- Привет, ребята! Скучаем?

- А с чего вы взяли? – подозрительно спрашивает один из них.

- Вы только не падайте замертво, но у нас к вам неожиданное предложение. Видите эти окна? – Я повёл рукой указывая на освещённые окна актового зала. - За ними томятся прекрасные дамы, а столы ломятся от еды и выпивки. Для пущего веселья не хватает только вас, достойных кавалеров. Короче, нас делегировали, чтобы именно вас пригласить вас на вечер.

Я не знаю, что чувствовали парни, получив прямо в лоб такое заманчивое предложение, смахивающее на ловушку, но они согласились. Таким образом, мы зафрахтовали ещё пару десятков лиц мужского пола и подходящего возраста и веселье получило новый импульс. Да и наша музыка приобрела особый драйв.

Приглашённые кавалеры быстро сообразили, что вокруг сплошная халява, музыканты классные и скоро к нам потянулись мятые пятёрки, а то и червонцы, с заказами музыкальных номеров.

Вечер удался на славу. Довольны были все; и радушные хозяйки, и приглашённые кавалеры и, конечно, музыканты, то есть мы. Кстати, у нас был принцип, когда выступаем, то ни капли алкоголя. Так же было и в тот вечер, хотя предлагали нам не дважды. Мы же вежливо и категорично предложения отклоняли.

- Ну, тогда возьмите с собой пару бутылочек, - предложили нам довольные организаторы.

Когда мы собирали аппаратуру, на дно ящика со шнурами и микрофонами мы уложили бутылок пять водки, карманы наши были набиты деньгами и сверх того салаты, котлеты и прочие ништяки с праздничного стола.

Конечно, это был неординарный случай, но наша группа себя зарекомендовала хорошо, и подобные делегации наведывались к командиру, регулярно.

Я уверен, что командир части в натуральном виде денег не брал, но какую-то выгоду для части извлекал, безусловно. Ну, там, стройматериалы, или что-то в этом роде.

Мы об этом не задумывались, для нас главное было вырваться за забор, ну и, конечно, играть и кайфовать. Школьные вечера в подшефной школе, это, всё-таки, не то. И публика детская, учительский надзор, опять же.  Заслышав музыку, пыталась пробраться на танцы и местная шпана, но решительные педагоги это пресекали, а если понадобиться, то нанимали и охрану.   

Нам на школьных вечерах было скучновато, и играли мы без особого задора. Но один забавный случай мне запомнился.

Двое из наших сослуживцев, нашли здесь свою судьбу и решились связать себя узами Гименея. Ну, не в один день, разумеется. Свадьбы игрались с размахом, арендовались целиком учреждения общепита, (обычная столовая) готовились разнообразные блюда, а тут ещё и ансамбль музыкантов из друзей сослуживцев.

Чтобы всё прошло по высшему разряду, мы даже выучили свадебный марш Мендельсона. В общем, всё было на уровне.

А буквально через месяц, нам предстояло играть на выпускном вечере в подшефной школе. Аппаратура настроена. Зал пока пуст и мы, с гитарами наперевес, ждём, когда появятся выпускники.

Тут к нам подбегает завуч и, заламывая в волненье руки, обращается к нам с такими словами:

- Ребята! Сейчас начнут заходить выпускники, надо будет в это время исполнить торжественный марш.

- Какой марш? – растерялись мы. – Мы, обычно исполняем танцевальную музыку.

- Ну, ребята! – Взмолилась завуч, - такое событие – прощание с родной школой!  Надо, чтобы этот вечер запомнился на всю жизнь.

- Ну, не знаем, - замялись мы. – Можем, разве что, туш исполнить.


- Годиться! – обрадовалась завуч. – Играйте туш.

Завуч побежала к дверям, чтобы встречать входящих выпускников.  Мы собрались, двери распахнулись, начали входить выпускники и мы грянули свадебный марш. На автомате, как говориться.

Выпускники входили парами, держась за руки. Мальчики в костюмчиках, девочки в пышных, преимущественно белых, платьях.  Словом, как подобает случаю. Школа была большая, выпускных классов было несколько, и пока пары заходил в зал марш Мендельсона прогремел не один раз. Да, да! На автомате мы отбарабанил свадебный марш, что так усердно репетировали пару месяцев назад.

Я посмотрел на завуча. На её лице сияла счастливая и глуповатая улыбка. «Значит, до неё не дошло» - подумал я с облегчением. Посмотрел на Мишку, тот деловито возился с примочкой. Тогда я подошёл и спросил:

- Ты тоже ни черта не понял?

- А что я должен понять? – круглые его глаза выражали недоумение.

- Мы только что совершили обряд массового бракосочетания в стенах школы. Причём большинство брачующихся – несовершеннолетние.

Некоторое время взгляд его оставался круглым, потом недоумение сменилось пониманием, а через секунду мы обнялись, сотрясаясь от беззвучного хохота.

Не стоит полагать, что служба для нас была сплошным праздником. Приходилось и вахту нести и участвовать в учениях по мобилизации, ведь размещение мобилизованных и было основной функцией нашего полу экипажа. Но это уже другая история.
(окончание следует)