29 Делириум - II Париж - Лувр

Леденящий бриз щенячьим языком своим торопливо вылизывает отсыревшие, поросшие мхом стрехи обветшалой рубленой кровли. В обширных прорехах крыши едва выдающейся из грунта пещерной землянки сквозит дымчатое покрывало низко нависшего зимнего неба, испещренного клочковатыми, бурыми, будто пороховыми, облачками. Дверь в берлогу, примостившуюся на уступе отвесного склона горы, отворена, и внутри, в снопе туманного, брезжущего света, виднеются неверные, колеблющиеся силуэты полулежащей на прохудившемся ложе богоматери, ее смущенного супруга и нескольких пастухов, столпившихся вокруг завернутого в рогожину крохотного, испускающего ровное сияние ребенка.

А внизу огромной расстроенной гармоникой надрывисто хрипит, надсаживая хрусткие, распираемые мокротой водокрутные бронхи, химерически бесноватое, хамовито одутловатое, бесхребетно беспутное море, раздирающее в отрепья расхлябанные облаченную, до рубищ расхлестанных распотрошенную, расхристанно рыдающую грудь об острые груды скал и, разражаясь раскатистым рокотом перемалываемого на отмели гравия, перекликающимся с тарахтением ломимых сморканием трескучих назальных хрящей, узловатыми, зеленовато-бледыми, вспененными веревочными плевками выхаркивающее секрет воспаленных, сипящими мехами воздымаемых, бурливо-хрупчатых легких на покатые крупы сажённых гербулей, обрушившихся с неведомо какими судьбами обжитого утеса. Ошеломленно обозревает младенец обступивших его, благоговейно взирают они на шаловливо взыгравшие детские члены, и с ненавистью лупит всей толщей водянистой туши своей по неприступным обрывистым берегам взбунтовавшийся зверь, выходящий из мерзлого, вечного, беспробудно беспечного моря.

Мама рассказывала, что маленьким я не подходил к сверстникам, а наблюдал за ними со стороны, как за толстой, зеленой, раскормленной мною в банке на Сарыче гусеницей. Друзей у меня никогда не было – только приятели, необходимые, чтоб барражировать по клубам. Те немногие, с кем общался годами, привлекали внешне. В 23 года, в иешиве, уверился в двух вещах: своей гомосексуальности, поскольку красивые мужчины нравились больше красивых женщин, и неспособности к иному общению, кроме манипулятивного. Ни о какой искренности в отношениях с людьми и речи не было.

И тут появилась она – непревзойденное творение художника-неоплатоника. Я долго искал что-то подобное ее тонким, но мощным и полнокровно-телесным чертам в искусствах всяческих народов и эпох, но так ничего и не обнаружил, кроме, может быть, столичных византийских миниатюр под патронажем династии Ангелов или наших русских народных северных икон, в которых плотяная дебелость сочетается с тонкой, почти невесомой рисовкой.

Люди как таковые отвращали меня, привлекая лишь экстерьером и нужными при моем образе жизни чертами, вроде общительности и безбашенной смелости. Поэтому и бросал всех своих девок: необходимость терпеть их многочисленные изъяны не окупалась непродолжительными приливами чувственности. Она же, напротив, была дружелюбна, как золотистый ретривер, даже и не думая скрывать своего неуемного влечения к мужчинам, из коих, конечно, отдавала предпочтение мне, но далеко не эксклюзивное. Ее вдохновляли именно личности: ум, характер, чувство юмора, нераздельно слитые, в ее понимании, с фенотипом и, понятно, половым членом, в направлении которого не могла заставить себя не смотреть, особенно когда сей орган красовался в обрамлении волосни, выбивающейся из-под плавок случайных купальщиков. С противоположным полом она нескончаемо флиртовала, с каждым встречным и поперечным, причем рафинированно-филигранно, оттачивая это умение по образцу «Декамерона» Боккаччо, который читала в оригинале.

Гиперсексуальность, проявляющаяся, в частности, в том, что эталоном женщины и, соответственно, деятельности считала проститутку из «Ста лет одиночества», переспавшую с семьюдесятью мужчинами за одну ночь, сочеталась с отсутствием всякого намека на стыдливость, что было особенно очевидно, когда, принципиально оставляя широко распахнутой дверь в сортир, пока ходила туда посрать, переговарилась со мной или домашними, потому что «скучно же с закрытой дверью». Сестра находила это обыкновение странным, но свыклась с ним, поскольку боготворила свою воспитательницу как недостижимый идеал, а мать, при всей присущей ей стервозности, в старшей дочери души не чаяла, находя ее как две капли воды похожей на главную героиню «Рождения Венеры» Боттичелли, с чем я, впрочем, никак не мог согласиться: моя возлюбленная была не в пример прекраснее итальянской вульгарной девахи с соседнего двора.

Обожала загорать обнаженной. На Царском пляже в Севастополе:

- Это не нудистский пляж. Из того, что ты залезла на большой камень, не следует, что снизу не пялятся на твою голую жопу. Скорее, наоборот.
- Как не нудистский? А эти слева?
- Этих слева не видно справа, потому что их закрывает камень, на котором лежишь ты.

Валяемся на длиннющем песчаном пляже в Орловке. Она, естественно, голая, раздвинула ноги к морю и солнцу. Мимо нас не часто, но регулярно туда-сюда шляются праздношатающиеся кадры, неподалеку на волнах плавает лодка с кучей народа.

- Тебе не кажется, что эти типы смотрят тебе прямо в ****у?
- Я полотенцем прикрываюсь.
- Ничего подобного.
- Когда тебя нет.
- Ни за что не поверю.
- Когда не сплю.
- Что?! – трясемся в пароксизмах смеха.

Она очень любила поспать и просыпалась в 7 утра, только чтобы продолжать дрыхнуть на пляже. Я, оставаясь на даче, читал, закрыв окна железными ставнями. Выходил, когда возвращалась: не переношу жару.

Проверять, чем она занимается, у меня и в мыслях не было. Если женщина захочет, изменит, не почешется.

Порнуху смотрела, не отрываясь, и много, особенно МЖ и групповое М. Как-то, когда уезжал в Москву ломать очередной сейф, всю ночь продрочила перед телевизором, каждые несколько минут поправляя барахлящий кабель, какового упорства я от нее никак не ожидал.

Мой криминальный талант не внушал ей большого оптимизма, и раз-таки нашла мне, и себе, работу в массовке, но не судьба… Ее приспичило, и все время съемок мы прошлялись по киностудии в поисках места, где бы потрахаться, в итоге найдя пустую, заваленную реквизитом комнату, где и разрешились от бремени накопившихся страстей.

****ась она бесподобно, но не в том смысле, что делала что-то экстраординарное, а в том, что позволяла творить с собою все, что мне, и ей, вздумается, испытывая от моих манипуляций и близко не виданное мною доселе наслаждение. Например, в первые же дни по моем первом приезде к ней, улегшись на пол в своей комнате, попросила поссать на нее, что я и сделал к ее несказанному удовольствию, и бегала потом с тряпками. Везде, включая общественный транспорт, хватала меня за член. Машину я не водил, за рулем была она, и сколько раз, целуясь, мы забывались на светофоре, пока раздраженные гудки не возвращали ее с небес на землю.

Люди, личности меня парили, и девок воспринимал только в барах, где от них оставался лишь секс. Вне злачных мест они меня раздражали, причем чем дольше мы встречались, тем сильнее, и неминуемо их скоро бросал, хотя обычно все заканчивалось там же, где начиналось. В ней я обрел, что искал: беспримесную женственность, замешанную на пронзительной либидозности. Она тоже балдела от секса со мной, но при этом ненавидела меня:

- Как же я хотела! Знал бы ты, как я хотела! Но я ждала до 20-ти лет, а ты?! Зачем ты трахал всех этих баб?!! – набрасывалась она на меня в приступах ярости.

Что я мог ей ответить? Чтобы сказать что-то путное, нужно было знать, чего, собственно, она ждала, а я не знал, и парировать было нечем. Не меня же, в самом деле, она так вожделела, что всех отшивала до знакомства со мной. Ответить: «Мы были незнакомы» не мог: она меня тоже не знала. Ревность сводила ее с ума, и в конце концов решила уехать и начать новую жизнь.

Чем ближе был ее отъезд в Италию, тем более распоясывалась во время ебли, дроча себе клитор, обзывая меня и ловя кайф. Оставаясь один, я задавался вопросом: «Неужели эти стоны и эйфория - это все, и ничего больше нет между нами? Как в фильме "Темный город", есть только судороги, не затрагивающие сути ввиду ее отсутствия». Странно, но становилось так больно, как будто пронзали ножом, только хуже.

«Но, с другой стороны, - размышлял я, - не сможет она меня бросить! После всего, что я для нее сделал, гордость не позволит ей остаться с другим, ведь не будет же никто носиться с ней как с писаной торбой, не говоря уже о том, чтобы терпеть ее ревность, ненависть и истерики, а менять преклонение на пофигизм она ни за что не станет».

Когда она позвала меня к себе и, приехав, ****ась со мной еще более сладострастно, чем раньше, да еще и дала деньги на визу, я решил, что прав в своих предположениях. Поэтому, хоть и не испытывал ни малейшего желания сигануть в неизвестность, все же пошел голосовать на трассу, услышав ее обещание, что тут же трахнется с другим, если не поеду. Это игра: она нуждается во мне, и потому шантажирует. Если откажусь, свяжется с кем-нибудь и пойдет по наклонной, продолжая терзать меня угрозами углубления половой жизни, сожительства, беременности, замужества, а, может, наоборот, разврата - да этому конца и края не будет, а расхлебывать - мне. Я понимал, что ничего у нее, с ее запредельной гордостью, не получится, но, не желая быть мальчиком для битья, отправился в путь, чтобы не провоцировать ее на эскапады. Как же я ошибался...

В последние месяцы ее пребывания на родине начал смотреть на нас в зеркало во время секса, чего не делал до этого. Увиденное поразило меня. Ничего эротического, даже порнографического: как будто угловатый, мосластый паук схватил муху и крутит ее в свое удовольствие. То же впечатление было у меня от моих воровских похождений: одиночество, страх, злость, жадность и холодный расчет, - ничего романтического и хоть сколько-нибудь привлекательного. Что во всем этом особенного, кроме меня самого, моего загребущего эго? В голове моей черти что происходит, но замени меня кто угодно другой - внешне ничего не изменится.

«Заменить-то можно, - рассуждал я, - но она не согласится, по крайней мере надолго, пока он в лепешку не разобьется ради нее». В Лувре безразлично прошел мимо Рубенса и ван Эйка, обожаемых мною с детства. Но Бульбонский алтарь, известный мне ранее из книги «Искусство Франции XV - XVI веков» серии «Очерки истории и теории изобразительных искусств» и никогда не производивший особого впечатления, на этот раз заворожил: квинтэссенция одиночества, бесстыдно натуралистичного, усталого, покинутого, дисгармоничного, в холодном, немилосердном свете утренней зари. Да, с ним Бог, так и со мною тоже - мой бог, кем бы он ни был, который один поддерживает меня.

Вот он я, каков есть, и нет у меня ничего, кроме этого тела, достаточно сильного, чтобы быть ей нужным, и разочарованности, придающей цинизма, без которого с ней не выжить. Три раза бегали в луврский туалет трахаться, но каждый раз выгонял негр-служитель, прямо из кабинки. Камеры у них там, что ли…

Она была ненормальная, душевно больная, истеричная, слабая, и я жалел ее и, несмотря ни на что, не мог бросить. Да, все мое существо трепетало от ебли с ней, но не в том было дело, а в том, что она, единственная из всех виденных мною людей, была самою собой, и за нее было страшно. Она была почти святая, неизмеримо выше меня, и мне от себя, в сравнении с ней, было тошно, и ее, за ее высоту, я ненавидел, но и любил.

Недели через две она уехала в Италию, предложив деньги на дорогу, от которых я отказался. Клянчил по парижским синагогам, но безуспешно, пока смуглый жизнерадостный мужчина со словами: «Я сицилиец. Не бывать такому, чтобы один еврей не помог другому увидеть Рим!» не вручил мне сто евро на билет…

Перед сном мама пела мне «Миленький ты мой», «Черный ворон» и мою любимую:

Когда будешь большая,
Отдадут тебя замуж.
Во деревню глухую,
Во деревню чужую.
Там и утром все дождь, дождь,
Там и вечером дождь, дождь.
Мужики там дерутся,
Топорами секутся.
А и дождь будет литься,
А родные все злиться,

которую выучил наизусть и пел сам, и плакал, и она тоже.

- Мама, а любовь есть?
- Нет, сынок, любви нет, жалость есть…

А на следующее утро взошло солнце, осветив новый день моего пути по дороге любви, любви безжалостной.