Глава 17. Разбитая надежда

Прошло ещё некоторое время, и в семье Тамилы и Пети вроде бы воцарилась привычная гармония. Петя тосковал по родным — не так, чтобы каждый день рваться к ним, но сам факт долгой разлуки будто подтачивал изнутри, делал его нервным и каким-то чужим. Тамилочка старалась изо всех сил. Она старательно играла роль заботливой супруги, хотя самой было невыносимо тяжело: шёл шестой месяц беременности, вернулся токсикоз, и каждое утро начиналось с борьбы за дыхание и равновесие.

Бывало, она просыпалась раньше Пети и лежала, не решаясь пошевелиться: стоило только приподняться — и комната начинала медленно плыть, а к горлу подкатывала знакомая, противная слабость. Тогда она закрывала глаза и считала про себя до ста, дожидаясь, пока мир снова встанет на место. Потом, когда тошнота чуть отпускала, она заставляла себя встать, умыться холодной водой, расчесать волосы и натянуть на лицо ту самую улыбку — ровную, светлую, будто ничего не болит и не страшно. Подушка, тёплая и чуть сбившаяся набок, оставалась её единственной подругой: в её мягкую, пахнущую домом поверхность Тамила беззвучно шептала то, что ни за что не решилась бы произнести вслух.

Петя искал в ней утешение, но спустя три недели всё снова встало на свои места: он опять с головой ушёл в науку, в формулы и графики, где всё было ясно и подчинено правилам. А Тамила вновь осталась наедине со своими страхами.

Однажды муж вернулся неожиданно рано. Тамила только-только пришла домой после приёма у врача; в сумочке лежала обменная карта с угловатым штампом консультации — словно маленькая официальная печать на её тайне, которую она всё ещё хранила в себе. Его ранний приход почему-то сразу кольнул тревогой — Петя никогда не сбивался с графика.

Он распахнул дверь так резко, что щёлкнула отлетевшая цепочка. Громко выкрикнул её имя и, не дав опомниться, схватил на руки, начал неистово кружить по комнате.

— Как я счастлив! Как я счастлив, Тамилочка! Это судьба! — повторял он, смеясь, и смех его звучал звонко, неестественно, будто кто-то крутил пластинку на повышенной скорости.

У Тамилы сердце сжалось до точки. «Неужели мама ему всё-таки проболталась?» — испуганно подумала она. — «Ну и пусть. Так даже лучше. Не придётся ничего объяснять. Но его реакция… Она совсем не такая, как я боялась. Значит, мама была права. Никакой он не монстр. Узнал — и растаял».

Она расслабилась и даже озорно рассмеялась над собой: какая же она глупая, разве можно было столько скрывать от мужа?

— Тамилочка, я так тебя люблю!

— Так ты уже всё знаешь?

— Конечно, радость моя! Я самый счастливый человек на свете!

— Петрушенька, я так рада, ей-Богу! — на глаза навернулись слёзы облегчения. — Я так боялась, что, узнав правду, ты разозлишься… что скажешь, будто сейчас не время…

Лицо Пети мгновенно переменилось. Он опустил её на пол, брови сошлись к переносице, взгляд стал острым, чужим.

— Ты о чём? — голос прозвучал ровно, слишком ровно, как лабораторный термометр, который вдруг перестал реагировать на температуру. — Какое такое.. «не время»?

Тамила сама уже не понимала, что происходит.

— Понимаешь… Я боялась тебе признаться, поэтому столько молчала… — всхлипнув, она вытерла ладошкой слёзы. — Тебе об этом мама рассказала, да?

Глаза Пети будто налились горячей ртутью. Губы сжались в тонкую линию.

— Я не понял… Ты что, беременна?!

Тамила нервно захлопала ресницами, слова рассыпались:

— Я… я… да. То есть… я хотела сказать…

— Сколько?

— Что… сколько?

— Месяцев сколько? — голос дрогнул, сорвался на хрип. Он не кричал, и от этого было страшнее: в нём не осталось ничего от того человека, который минуту назад кружил её по комнате.

— Мне больно… — прошептала она, только сейчас почувствовав, как сильно он сжимает её предплечье. И ещё — запах. Запах, которого никогда не было: терпкий, чужой дух перегара.

Изумление ударило сильнее страха. Петя не пил. Он всегда говорил, что алкоголь — это капитуляция, что люди пьют, чтобы сбежать от реальности, а ему реальность и так интересна: наука — вот что его опьяняет по-настоящему.

— Ты пьян?! — она сама не заметила, как вопрос прозвучал как обвинение.

— Да. Пьян. Чёрт! — он резко отпустил её руку, будто обжёгся, и отступил. Сел на край дивана, обхватил голову, пальцы впились в волосы.

Тамиле показалось, что время остановилось. Она стояла посреди комнаты, сжимая в руках свою сумочку, и чувствовала, как по спине ползёт холод — тот самый, знакомый по утренней слабости, только теперь он был не от токсикоза, а от чего-то куда более страшного.

— Чёрт бы всё это побрал…

Она вздрогнула. Никогда прежде он не ругался при ней, тем более так.

— Петя… — голос вышел тоненьким, чужим.

— Что «Петя»? — он поднял голову, и она не узнала его глаз: в них была пустота, которую она видела только однажды — когда в институте провалился его главный проект и научный руководитель сказал, что «тема бесперспективна». — Ты знаешь, что ты сейчас сделала? Знаешь?!

Он вскочил и заметался по комнате, как загнанный зверь в тесной клетке. На ходу сбивал локтем мелочи с полок — фарфоровую чашку, подставку для писем, настенный календарь с профилем Ленина, который уже несколько месяцев показывал одну и ту же дату: кто-то давно перестал отрывать листы, и это нелепое застывшее время будто подчёркивало, как всё в их доме будто остановилось.

— Меня пригласили в Бостон. На работу. Слышишь? Отцу удалось меня пристроить! Лаборатория, жильё, лекции студентам… Я пришёл домой счастливый, думал: сейчас поделюсь, мы наконец-то выдохнем, всё сложится… А ты…

Он остановился напротив неё, очки сползли на нос, он нервно поправил их, и этот привычный жест вдруг показался жуткой маской нормальности.

— Ты мне плюнула в душу. Я же просил: потерпи. Сейчас не время. Понимаешь? Не время! — голос сорвался, и он вдруг начал говорить быстро, сбивчиво, как на защите диссертации, когда волнуется: — Это не каприз, это траектория. У каждого есть траектория движения, как у частицы в поле. Я рассчитал свою, я выстроил её по точкам, а ты взяла и ввела в уравнение новую переменную, которая всё ломает!

Тамила отступала, пока не упёрлась спиной в книжный шкаф. На полке над головой стоял потрёпанный том Ландау и Лифшица, и это нелепое соседство — физика и её страх — сделало происходящее ещё более нереальным.

— Нет, Петруша… Пожалуйста, не надо так… Он живой. Наш сын. Я люблю его. Я не хочу его терять.

— Ты исправишь это. Ты понимаешь, что другого выхода нет? Ты сама в этом виновата. Я предупреждал.

Каждое слово падало, как гиря. Она покачала головой, чувствуя, как внутри всё сжимается в тугой узел, а та самая утренняя слабость вдруг вернулась волной, будто тело напомнило: ты не железная, тебе нельзя так бояться.

— Нет. Нет, я не буду…

Петя сделал шаг вперёд. В нём не было злобы — была страшная, холодная решимость человека, который видит только одну цель и готов снести всё на пути.

Тамила рванулась в сторону, к прихожей. Дверь уже была распахнута настежь, и холодный сквозняк с лестничной клетки ударил в лицо, будто отрезвляя.

Она выбежала на площадку. За спиной слышались тяжёлые, неровные шаги.

— Ты куда? К мамочке? Не выйдет! — его голос звучал уже откуда-то сверху, с пролёта.

На повороте между этажами она не удержалась на ногах, зацепилась за перила, и мир перевернулся. Последнее, что она запомнила, — холод бетонных ступеней и далёкий крик, который, казалось, принадлежал не ему и не ей, а самому дому.

Когда сознание вернулось, она лежала неподвижно, чувствуя, как тело отказывается слушаться. Петя стоял на коленях рядом, лицо его было серым, будто с него смыли все краски. Он моментально протрезвел, и эта трезвость пугала больше, чем его пьяный гнев.

— Тамилочка… милая… Что я натворил… — он прижал её голову к груди, повторяя, как заклинание: — Всё будет хорошо. Вот увидишь, дорогая, всё будет хорошо…

Снизу уже бежали люди, хлопали двери, кто-то кричал: «Врача!» Соседи собирались вокруг, ничего не понимая, кто-то накинул на Тамилу чьё-то пальто, пахнущее нафталином и зимой.

А из-под неё медленно расползалось алое пятно, и оно было таким ярким на сером бетоне, что казалось, будто кто-то опрокинул банку с краской — как в детстве, когда она случайно уронила пузырёк с тушью на новый линолеум...