Кошачья адвокатесса

У нас кошка была.

Сначала её звали Кузьма. Потому что котиком назвалась. Так дед сказал.

Мы тогда приехали к деду в гости. У его кошки как раз родилось несколько котят. Самым шустрым оказался маленький чёрный — его-то я и выбрала.

Дед хотел поскорее всех раздать.

— Забирай, — сказал он, — или утоплю.

А дед суровый был. Спорить с ним никто не любил.

Я посмотрела на маленький чёрный комок.

— Возьму. Но мне котик нужен.

Дед хмыкнул:

— Бери. Или тебе ещё свидетельство о рождении выписать?

Зря не выписал.

Котёнка мы забрали и привезли за пазухой домой.

Кузьма быстро освоился. Ел, спал где хотел, носился по дому и постепенно устроился так, будто всегда здесь жил. Никому и в голову не приходило сомневаться в дедовом «котик».

Прошло какое-то время.

И однажды совершенно случайно выяснилось, что с Кузьмой дед всё-таки промахнулся.

Заглянули под хвостик.

Кошечка.

Возвращать её, конечно, никто уже не собирался. К тому времени она давно была нашей. Какая теперь разница — котик или кошечка?

Так Кузьма недолго побыла Кузьмой.

Потом стала Мурамыской — мурчала она отменно.

Иногда Карабурышкой. Чёрная была как ночь. «Кара» — значит чёрная, а Бурышка — уже наше, домашнее и ласковое.

В общем, имён у неё было несколько: Кузьма, Мурамыска, Карабурышка. Какое именно употреблялось, зависело от обстоятельств.

Но как её ни называли, очень скоро стало ясно: в доме она устроилась всерьёз и надолго. А брали мы её вообще-то для детей.

Чтобы добрыми росли. Чтобы животных любили. Чтобы рядом было живое существо, о котором нужно заботиться не потому, что мама велела, а потому что оно тебе доверяет.

Но довольно быстро выяснилось, что из всех домашних Мурамыска сама выбрала себе человека.

Вовка, мой сын, был её человеком.

Она его обожала.

Если Вовку ругали за дело, Мурамыска обязательно являлась на судебное разбирательство.

У нас между комнатами были стеклянные двери. Мы с Вовкой строго разговаривали, он уже шмыгал носом — и тут за стеклом появлялась чёрная мордочка.

Сначала просто смотрела.

Потом — резкое:

— Мяу!

И лапой по стеклу.

Мол, заседание без адвоката проводить запрещено.

Открываешь дверь — она сразу к Вовке.

Он ревёт, всхлипывает, обижен на весь белый свет, а Мурамыска забирается к нему на руки, утыкается носом в шею и заводит своё:

мур-р-р-р.

Настоящая кошачья адвокатесса.

Причём обстоятельства дела её совершенно не интересовали.

Виноват Вовка или не виноват — вопрос второстепенный.

Подзащитный плачет — значит, защита должна быть рядом.

В доме она вообще жила так, словно всё вокруг принадлежало ей по праву.

Ходила медленно, красиво. Не просто из комнаты в комнату — шествовала.

Остановится посреди комнаты, повернёт голову и смотрит своими зелёными глазами. Спокойно. С превосходством.

Как будто мы не хозяева дома, а её домашняя свита.

Соседка её Королевной называла.

И ведь правда — было в ней что-то царское.

При этом пакостливой она не была.

Можно было мясо на столе оставить — не тронет.

Подойдёт.

Посмотрит на мясо.

Потом на тебя.

И уйдёт с таким видом, словно приличные женщины по столам не лазят, а если хозяева не умеют правильно хранить продукты — это уже их проблемы.

Чистоплотная была до невозможности.

Придёт Вовка с улицы — она сразу к нему.

Обнюхает.

Осмотрит.

И начинает приводить в порядок: волосы вылижет, щёку, ухо — если даст.

— Карабурышка, оставь ребёнка, он чистый.

Она посмотрит на меня — и продолжает.

Ей виднее.

Гигиена, понимаете ли, прежде всего.

А бывало, пристроится рядом с ним, глаза прикроет — и лежат они вдвоём.

Он мультики смотрит, а она вроде бы спит.

Только один глаз иногда приоткроет.

Проверяет.

Контролирует.

Мало ли что этот человеческий котёнок опять придумает.

А придумать Вовка мог многое. В детстве шкодой был редкостной, так что за ним действительно нужен был глаз да глаз.

Когда он немного подрос и его уже можно было ненадолго оставить дома, я иногда быстро сбегала за продуктами. Мурамыска оставалась с ним.

И ведь следила.

Пока Вовка шумит — всё нормально.

А вот если затих надолго — уже подозрительно.

Мурамыска вставала и отправлялась искать.

Заглянет в одну комнату.

В другую.

Найдёт.

Проверит, чем занимается.

И устроится неподалёку.

Молча.

Но с таким видом, будто ответственность за ребёнка временно возложили лично на неё.

Особенно любила она присутствовать при купании.

Поведёшь Вовку в ванну — Мурамыска тут как тут.

Сядет на самый краешек ванны, аккуратно подберёт лапы, опустит хвост в воду и болтает им потихонечку:

вверх-вниз, вверх-вниз.

Словно рыбку ловит.

Сама сухая.

Только хвост мокрый.

И смотрит с таким видом, будто тоже участвует в купании, но исключительно на своих условиях.

Людей она вообще делила на тех, кого одобряла, и тех, над кем ещё предстояло поработать.

Гостей тоже воспитывала.

Особенно Диму, нашего давнего друга семьи.

Хотя он, если честно, сам подлезал под горячую лапу.

Мурамыска любила лежать на спинке дивана — сверху, как и положено хозяйке дома.

А Дима придёт и обязательно устроится прямо под ней.

Развалится.

Устроится поудобнее.

Будто его здесь ждали.

Мурамыска опустит голову.

Обнюхает.

Посмотрит.

Ещё раз обнюхает.

Выгнет спину, зашипит.

Не понял предупреждения — получай лапой.

А сама с места не уйдёт. Пусть он двигается.

Дима был собачатником.

Нечего в приличном кошачьем доме псиной пахнуть.

Без злобы, конечно.

Так.

Для профилактики.

Порядок сам себя не наведёт.

Годы шли, дети росли, а Мурамыска оставалась Мурамыской.

Всё так же встречала нас, всё так же следила за Вовкой, хотя он давно уже не нуждался в кошачьем надзоре, и всё так же считала дом своим.

Только с возрастом стала осторожнее прыгать, больше спала, дольше устраивалась перед тем, как лечь.

А потом мы заметили, что она худеет.

Сначала понемногу.

Потом сильнее.

Начали возить по ветеринарам. Обследовали, лечили, делали уколы, меняли препараты.

Надеяться хотелось до последнего. Каждый хороший день казался знаком: может быть, ещё вытянем.

Но становилось всё хуже.

Ветеринар уже прямо говорил:

— Хватит. Отпустите её.

А мы не могли.

Решение принимали все вместе.

Очень трудно понять, в какой момент лечение уже не спасает, а только продлевает страдание.

Всё казалось: а вдруг ещё можно что-то сделать?

К тому времени Вовка давно уже стал взрослым Володей.

И именно ему пришлось быть рядом с Мурамыской в последний день.

Мы тогда уже уехали в другую страну.

Володя позвонил нам по WhatsApp. Мурамыска была у него на руках.

Мы сидели в торговом центре — дома интернета не было.

Вокруг ходили люди. Кто-то нёс пакеты, кто-то пил кофе, кто-то смеялся.

А мы сидели и плакали, глядя в экран телефона.

На нас посматривали. Кто-то с удивлением, кто-то быстро отводил глаза.

Не принято у нас показывать свои чувства на людях.

А уж плакать из-за кошки — тем более.

Для многих это просто животное.

Но они не знали нашу Мурамыску.

Не знали маленькую чёрную царицу с зелёными глазами, которая считала себя хозяйкой дома и, возможно, была права.

Не знали, как она являлась на семейные разбирательства защищать Вовку.

Как опускала хвост в его ванну.

Как воспитывала Диму.

Как ходила проверять ребёнка, если он вдруг подозрительно надолго затихал.

На экране она тянулась мордочкой к телефону, тёрлась о него, будто просила погладить.

Жаль, руку через три тысячи километров не протянешь.

А Володя мог.

Он был рядом. Плакал, обнимал её, гладил.

И она лежала у него на руках спокойно.

Мне хочется думать, что она всё понимала.

И что рядом с ней в тот момент был именно тот человек, которого она сама когда-то выбрала.

Тяжело отпускать того, кто столько лет был рядом. Даже когда понимаешь, что дальше держать его — значит продлевать страдание.

Мурамыску похоронили в углу бабушкиного огорода.

В коробке от чайного сервиза.

Странная, наверное, вещь — коробка для последнего дома.

Но ей почему-то подходило.

Всё-таки Королева.

Не в простой же коробке.