Кошачья адвокатесса

У нас кошка была.
Сначала её звали Кузьма. Потому что котиком назвалась. Так дед сказал.
Потом стала Мурамыской — мурчала она отменно.
Иногда Карабурышкой. Чёрная была как ночь. «Кара» — значит чёрная, а Бурышка — уже наше, домашнее и ласковое.
Это по настроению.
— Забирай, — сказал дед, — или утоплю.
А он суровый был. Спорить с ним никто не любил.
А я отвечаю:
— Возьму. Но мне котик нужен.
Дед хмыкнул:
— Бери. Или тебе ещё свидетельство о рождении выписать?
Зря не выписал.
Потом под хвостик заглянули — кошечка.
Мы её для детей взяли.
Чтобы добрыми росли. Чтобы животных любили.

Вовка был её человеком.
Она его обожала.
Если Вовку ругали за дело, она стояла за стеклянными дверями и подслушивала.
А потом — резкое «мяу!» и лапой по стеклу. Словно сцена из «Титаника».
Открываешь дверь — она сразу к нему на руки.
Он ревёт, всхлипывает, а она утыкается носом ему в шею и мурчит.
Настоящая кошачья адвокатесса.

В доме она жила так, словно мир ей давно принадлежал.
Ходила медленно, красиво, будто по подиуму. Потом остановится посреди комнаты, повернёт голову и смотрит своими зелёными глазами.
Спокойно так.
С превосходством.
Соседка её Королевной называла.
И ведь правда.
Было в ней что-то царское.

Но пакостливой не была.
Можно мясо на столе оставить — не тронет.
Только посмотрит с осуждением, словно мы сами должны понимать, что приличные женщины по столам не лазят.
Чистоплотная была.
Придёт Вовка с улицы — сразу к нему. Умоет, вылижет, в порядок приведёт.
Гигиена, понимаете ли, прежде всего.
А бывало, пристроится рядом с ним, глаза прикроет и лежат они вдвоём.
Он мультики смотрит, а она одним глазом за ним наблюдает.
Контролирует.
 
Поведёшь Вовку в ванну купаться — Мурамыска тут как тут. Сядет на самый краешек и хвост в воду опустит. Болтает им потихонечку — вверх-вниз, вверх-вниз. Словно рыбку ловит.
Сама сухая.
Только хвост мокрый.
И смотрит с таким видом, будто тоже участвует в купании, но исключительно на своих условиях.

И смотрит с таким видом, будто тоже участвует в купании, но исключительно на своих условиях.

Гостей она тоже воспитывала.
Особенно Диму.
Он сам напросился.
Мурамыска любила лежать на спинке дивана, сверху. Как и положено хозяйке дома. А Дима придёт и обязательно устроится прямо под ней.
Развалится, будто его здесь ждали.
Она внимательно его обнюхает.
Посмотрит.
Ещё раз посмотрит.
Зашипит.
Не понял — получай лапой.
Собачатник он был.
Нечего в приличный кошачий дом псиной пахнуть.
Без злобы.
Для профилактики.
Порядок сам себя не наведёт.

А сын у меня шкодой был редкостной.
За ним глаз да глаз нужен.
Я иногда уже не справлялась. Оставляла их вдвоём, пока за продуктами бегала.
И ведь следила за ним.
Если затихал слишком надолго — шла искать.
Проверять.
Контролировать своего человеческого котёнка.

Прожила с нами почти пятнадцать лет.
Казалось, будет всегда.
А потом рак.
Мы боролись.
Лечили.
Возили по врачам.
Делали уколы.
Не сдавались.
Ветеринар уже прямо говорил:
— Хватит. Отпустите её.
А мы не могли.

Усыплять пришлось Вовке.
Мы тогда уехали в другую страну.
Вова позвонил нам по WhatsApp.
Держал на руках Мурамыску.
Мы сидели в торговом центре. Дома интернета не было.
Плакали.
Люди проходили мимо.
Кто-то бросал удивлённые взгляды, кто-то отворачивался.
Не принято у нас показывать свои чувства на людях.
Особенно из-за кошки.
Для многих это просто животное.

Но они не знали нашу Мурамыску.
Не знали эту маленькую царицу, которая считала себя хозяйкой дома и, возможно, была права.
Она ластилась к камере, словно просила её погладить.
Жаль, руку через три тысячи километров не протянешь.
А Вова был рядом.
В слезах.
Обнимал её и гладил.
И она всё понимала.

Тяжело отдавать друга в руки смерти.
Похоронили её в углу бабушкиного огорода.
В коробке от чайного сервиза.