Глава 11. Стекло, чай и запас на полгода

Денис влетел в филёвскую квартиру, даже не успев толком захлопнуть за собой дверь. В прихожей резко пахло чем-то сладковатым, приторным — опрокинутыми духами или лекарством. Его взгляд сразу упал на пол: осколки стекла, лужица прозрачной жидкости, рядом — выпавший из рук шприц.
— Лёля! — крикнул он, срываясь с места.
Она сидела на кухне за столом, уронив голову на руки. Плечи мелко дрожали. На скатерти — красное пятно. Не кровь. Вино или сироп.
— Денис… — Лёля подняла лицо. Глаза красные, растрёпанная, губы трясутся. — Он пришёл. Глеб. Пьяный.
Денис уже не слушал. Из коридора доносился прерывистый, свистящий звук — чужое, тяжёлое дыхание. Он обогнул стол и замер в дверях спальни.
Елена Борисовна сидела на кровати, прижав ладонь к левой стороне груди. Лицо серое, потное, под глазами синева. Рядом на тумбочке — пустой блистер от её обычных таблеток и раздавленная ампула КРВ.
— Я не успела… — прошептала Лёля за спиной. — Глеб разбил пузырёк. Я хотела новый достать, а он меня за руку схватил… Мама встала, закричала, и вдруг…
— Вызывай реанимацию, — бросил Денис, уже опускаясь на колени перед Еленой Борисовной. — Живо.
Он нащупал пульс. Нить. Частый, рваный.
— Елена Борисовна, — тихо, почти спокойно сказал он. — Я здесь. Слушайте меня. Дышите медленно. Неглубоко.
Она посмотрела на него мутными глазами, попыталась что-то сказать, но из горла вырвался только хрип.
— Лёля! — рявкнул Денис, не оборачиваясь. — Реанимацию!
— Уже… уже звоню… — всхлипнула она из коридора.
Денис вытащил из кармана свой шприц-ручку — запасную дозу КРВ, которую всегда носил с собой. Сорвал колпачок.
— Сейчас, сейчас… — бормотал он, нашаривая вену на высохшей, старческой руке. — Я вас не отпущу. Слышите? Не отпущу.
Он ввёл лекарство медленно, считая про себя секунды. Елена Борисовна вздрогнула, закрыла глаза. Её голова откинулась на подушку.
— Мама! — Лёля бросилась к кровати, но Денис перехватил её за плечи.
— Не трогай. Дай время.
Они застыли — двое над неподвижной женщиной. В комнате было слышно только её прерывистое, тяжёлое дыхание и всхлипы Лёли.
Минута. Другая.
Ритм стал ровнее. Лицо Елены Борисовны перестало быть таким серым.
— Жива, — выдохнул Денис и только сейчас заметил, что у него самого дрожат руки. — Жива.
Реанимационная бригада приехала через двадцать минут. Двое в синих костюмах — усталый врач с запавшими глазами и молодой медбрат с ящиком оборудования. Вошли, оценили, переглянулись.
— Кардиограмма, — скомандовал врач.
Медбрат уже разворачивал переносной монитор. Денис отошёл к стене, скрестив руки на груди, и молча смотрел, как они подключают Елену Борисовну. Зелёная ломаная линия запрыгала по экрану — грязная, рваная, но всё же ритм.
— Стабильно нестабильная, — заключил врач, отрывая бумажную ленту. — В больницу везти смысла нет, сердце не выдержит дороги. Оставим на месте.
Он повернулся к Лёле:
— Лекарства давать строго по схеме, без самодеятельности. У неё есть что-то кроме обычных таблеток?
— Есть, — тихо сказал Денис. — Экспериментальный препарат. Я его ввожу.
Врач посмотрел на него внимательно, недоверчиво.
— Вы врач?
— Кардиолог. Денис Игоревич. Я веду это направление.
Врач чуть приподнял бровь.
— Преемник Павла Андреевича?
— Да.
Врач кивнул, что-то пометил в бумажках, больше не спорил.
— Распишитесь в отказе от госпитализации.
Через полчаса реанимационная уехала. В квартире снова стало тихо, только из спальни доносилось тяжёлое, прерывистое дыхание Елены Борисовны — она уснула, накрытая пледом. Лёля заглянула к ней, поправила подушку, прислушалась к дыханию и бесшумно вышла, притворив дверь.
На кухне Денис уже поставил чайник. Он сидел за столом, положив руки на столешницу, и смотрел в одну точку. Перед ним стояла полупустая пачка печенья и две кружки.
Лёля опустилась напротив. Глаза красные, опухшие, но слёз больше не было.
— Выпей, — он подвинул к ней кружку. — Сладкий. Шок в таких случаях убирает только сахар.
Она послушно сделала глоток, потом ещё один. Отставила кружку.
— Я ухожу от него, — сказала Лёля, и голос дрогнул. Она помолчала, глядя в стену. Где-то там, за обоями, за этим домом, за этим городом, был папа. Который верил в неё. Которого больше нет. — Наверное, — добавила она тише. И тут же поправила себя: — Нет. Точно. Я ухожу. Он мне всё рассказал. Пока пьяный в хлам, пока я пыталась собрать осколки. Ты знаешь, что он мне сказал?
Денис молчал.
— Что устал. Что я стала скучной. Что мама моя — больная обуза. И что у него есть другая. Уже полгода. Какая-то девица из клуба, где они играют. Я всё знала, чувствовала, а он сказал — и будто камень с души упал. Просто. Без стыда.
— Лёль…
— Не надо меня жалеть, Денис. — она подняла на него глаза — сухие, острые. — Я сама виновата. Мама говорила. Творческие люди не для семьи. Я не слушала. Думала, любовь всё перетерпит. А любовь перетерпела, а он — нет.
Денис медленно кивнул.
— Ты решила?
— Да. Развожусь. Найму адвоката, соберу бумаги. Даня останется со мной. А Глеб пусть катится к своей музыке и своей… — она не договорила. Махнула рукой и снова взяла кружку.
Помолчали.
— Ладно, — Денис выдохнул и перевёл разговор. — Давай о главном. У тебя здесь запас КРВ есть?
Лёля кивнула, вытерла губы тыльной стороной ладони.
— В тумбочке у мамы. Три ампулы. И ещё в холодильнике, в овощном ящике, в чёрной коробке. Там семь.
— Маловато, — Денис покачал головой. — Я привезу ещё. У меня в лаборатории… есть кое-что.
Он замолчал. Лёля смотрела на него выжидающе.
— Денис. Откуда у тебя столько? Ты же говорил, формула не прошла клинических испытаний, что её по каплям выбивать приходится, что каждая ампула на учёте…
— Потому что так и есть, — он поднял глаза. — Официально. А неофициально… Я уже полгода делаю запас. В обход учёта. Фальсифицирую журналы, списываю на брак, на нестабильные образцы.
Лёля застыла.
— Зачем?
— Затем, что твоя мама без него умрёт. Ты это знаешь. А официально мне выписывают ровно столько, чтобы латать дыры. Один приступ — минус ампула. Другой — минус вторая. А если их станет больше? Если сердце сдаст окончательно? Я должен был выбирать: либо следовать правилам и смотреть, как она угасает, либо… нарушать.
Он говорил спокойно, почти без эмоций, будто оправдывался перед научным советом.
— Я выбрал нарушать. Я делаю КРВ в лаборатории ночью, когда все уходят. Смешиваю субстраты, добавляю стабилизаторы. Моя формула немного отличается от утверждённой — я модифицировал её, улучшил. Но официально этого препарата не существует.
— И кто знает?
— Только я. И теперь ты.
Лёля медленно перевела взгляд на закрытую дверь спальни, за которой спала мать. Потом снова на Дениса.
— Ты рискуешь карьерой, — тихо сказала она. — Тюрьмой.
— Рискую. — он не отвёл глаз. — Но я обещал Павлу Андреевичу, что она будет жить. И я сдержу слово. Любой ценой.
— Глеб говорил… — Лёля запнулась. — Он кричал сегодня, что ты «ворованный укол» маме ставишь. Я не поняла тогда. А теперь…
— Теперь понимаешь, — Денис встал, прошёл к холодильнику, открыл овощной ящик, достал чёрную коробку. — Здесь семь ампул. Я привезу ещё пять на следующей неделе. Храни в тёмном прохладном месте, но не в морозилке. И никому не говори.
Он поставил коробку на стол, развернул её, проверил целостность каждой ампулы.
— Если что-то пойдёт не так, если меня… не будет рядом, — он поднял на неё глаза. — Ты знаешь, куда прийти. Вскрываешь этот ящик, берёшь одну, греешь в руке до температуры тела и вводишь внутривенно медленно. Справишься?
Лёля смотрела на него, и в её глазах медленно проступал страх — не за мать, за него.
— Ты чего-то не договариваешь, Денис. Что происходит?
Он не ответил. Только покачал головой, задвинул коробку обратно в овощной ящик и закрыл дверцу холодильника.
— Пей чай, Лёль. Завтра будет тяжёлый день. Я сам вызову такси, разберусь с осколками, позвоню юристу. А ты иди к сыну. Он, наверное, проснулся от шума.
Лёля медленно поднялась. У выхода из кухни остановилась, обернулась.
— Спасибо тебе. За маму. За всё.
— Иди, — мягко сказал Денис. — Я здесь побуду ещё немного.
Она ушла в детскую, прикрыв за собой дверь.
Денис остался один. Сидел за кухонным столом, смотрел на остывший чай, на разбитую вазу в прихожей, на грязные следы на полу. И думал о том, что запаса КРВ хватит Елене Борисовне на полгода. О том, что карточки с допингом до сих пор лежат на его столе в лаборатории. И о том, что Седой не прощает ошибок.
Он достал телефон, набрал сообщение Алексу:
«Карточки со стола убери в сейф. Никому не показывай. Завтра всё объясню».
Отправил. Убрал телефон в карман. Посмотрел в окно на серое закатное небо над Филями. Это часть романа «Две Ольги». Все главы —  http://proza.ru/