Варенье жизни

Июньский вечер в городишке N. душил обывателей сонной, пыльной тоской.
На веранде отставного учителя чистописания, И. П. В., кипел самовар.
Сам хозяин — сухой старик в засаленном сюртуке и с глазами, полными вселенской укоризны — любил по вечерам собирать вокруг себя местную мыслящую молодёжь.
Она, честно говоря, шла к нему больше ради бесплатного клубничного варенья, но именовалась гордо — «студенты».
В этот раз за столом томились трое:
Е. — младший писец окружного суда, юноша с липкими пальцами и вечным запахом казённого клея;
Подпоручик Г. — военный человек с громовым голосом, но мыслями необременённый;
М. — гимназист восьмого класса, прыщавый юноша, тайно пописывающий стихи в альбом для купеческой дочки.
И. П. долго и значительно молчал, глядя на заходящее солнце.
Наконец, поднял палец вверх.
— Человек, господа мои, есть сосуд, — возгласил В., прихлопывая на лбу комара. — Но ежели его повернуть к свету истины, то в нём обнаружится искра.

И. П. величественно поднялся, ушёл в комнату и через минуту вернулся, неся в руках чистый, огромный лист бумаги — редкость и роскошь в их краях.
Он бережно расправил его на столе.
Затем старик обмакнул перо в чернильницу и с точностью хирурга посадил в самый центр листа жирную, чёрную точку.
— А теперь, — обратился В. к притихшему собранию, заглядывая каждому в глаза с намёком на глубокую тайну, — ответьте мне, юные умы: что вы здесь видите?

Судейский писец первый вытянул шею. Его профессиональный взгляд уныло заскользил по бумаге.
— Клякса-с, — вздохнул он. — И ежели её в протокол занести, то столоначальник заставит весь лист переписывать, а то и штрафу подвергнет.
Безобразие, одним словом.
Подпоручик кашлянул, поправил портупею и, прищурив левый глаз, отчеканил:
— Мишень! Идеальная цель для револьвера. С десяти шагов пуля аккурат в это чёрное яблочко ляжет. Разрешите прицелиться!
Гимназист уныло шмыгнул носом и пробормотал:
— Это… это двойка по правописанию. Учитель математики такую же точку ставит перед тем, как в журнал «неуд» влепить.
— Всё? Все высказались? — спросил И. П., и на его губах заиграла горькая, торжествующая улыбка.

Он обвёл «студентов» победоносным взором.
— Садитесь, господа! — величественно махнул рукой старик.
„Студенты“, которые и так сидели, только глубже вжались в стулья. — Ваш ответ в корне, абсолютно неверен! И в этом — вся трагедия.
В. широко раскинул руки, едва не перевернув стакан с чаем.
— Вы все, как один, закричали: «Чёрная точка! Клякса! Мишень!»
Но разве вы не видите этот белый лист бумаги? Посмотрите на него!
Он так огромен, так чист, занимает девяносто девять сотых этого пространства!
Больше, чем эта ничтожная чернильная капля!

Старик прижал руку к сердцу, голос его задрожал:
— Вот так и в жизни нашей, господа! Мы встречаем человека — создание Божие. Но стоит ему совершить одну маленькую ошибку, как мы, подобно коршунам, впиваемся в него глазами!
Первым делом мы видим в людях дурное, грязное, мелочное... Хотя хорошего, чистого и светлого в них во сто крат больше! И лишь единицы — слышите ли вы меня? — способны увидеть белый лист бумаги!
И. П. замолчал, тяжело дыша и вытирая пот со лба платком.

На веранде воцарилась глубокая, почти священная тишина.
Подпоручик почесал затылок шпорой, чувствуя, что его где-то обманули.
Писец шмыгнул носом, устыдившись своей канцелярской чёрствости.
М. загляделся на зарю, думая о том, что его душа — тоже белый лист.

Тишину нарушила кухарка Акулина, которая с грохотом вынесла на веранду свежий поднос.
Она мельком взглянула на стол, всплеснула руками и запричитала:
— Батюшки светы! Да никак вы опять бумагу чернилом изгадили?
Ведь последний лист большой бумаги оставался, на чём вы теперь, батюшка, годовой отчёт в управу писать станете? Опять на обёртках от конфет?
И за что Господь мне такого неумёху в хозяева послал!..

И. П. вздрогнул, величие мгновенно соскочило с его лица.
Он суетливо спрятал руки в карманы и, косясь, тихо кашлянул:
— Ну, полно, полно… Философия это, тебе не понять…
Господа, а не испить ли нам ещё по стаканчику чаю?
Варенье превосходное.