Библиотека монастыря Дебре-Дамо

1
Монастырь Дебре-Дамо стоит на скале, до которой не дотянуться ни дороге, ни времени, ни дьяволу.

Он был построен полторы тысячи лет назад, когда эфиопские цари ещё говорили с ангелами, а вера была не привычкой, а огнём. Монахи выбрали это место за его неприступность: попасть в монастырь можно было только по сплетённой из кож канатной дороге. Каждый, кто поднимался, знал: если Господь не удержит, никто не удержит.

За полторы тысячи лет здесь ничего не изменилось. Те же каменные кельи, выдолбленные в скале. Та же церковь с фресками, потемневшими от копоти масляных ламп. Та же библиотека – длинная, узкая комната, где на деревянных полках лежали манускрипты, написанные на геэзе, древнем языке, который теперь знают только мёртвые и несколько седых монахов, уже почти перешагнувших порог бытия.

Абуна был старейшим из них. Каждое утро, до восхода, он приходил в библиотеку. Старик не умел читать, никогда не учился грамоте. В деревне, где ему довелось родиться, не было школы, а когда он пришёл в монастырь мальчиком, его поставили убирать кельи и носить воду. Потом ухаживать за книгами. Он принял это послушание как дар и за шестьдесят лет ни разу не усомнился в нём.

Абуна знал каждую книгу по запаху. Евангелие, переписанное при царе Лалибэле, пахло ладаном и дымом – его спасли из пожара триста лет назад. Псалтирь, привезённая из Александрии, пахла солью и морем. Жития святых – воском: какой-то давний монах, переписывая страницы, капал на пергамент. Абуна знал книги по весу: одни были лёгкими, почти невесомыми, их хотелось держать на ладони, как птенца; другие тяжёлыми, требующими двух рук, как камень, который нужно поднять и нести. Он знал их по цвету обложек: красная кожа – мученики, коричневая – пророки, синяя, выцветшая до серого, – тайны, которые не дано понять никому.

Абуна не читал книг. Он молился над ними.

Каждое утро старик обходил полки, клал ладонь на корешок и шептал: «Господи, Ты знаешь, что здесь написано. Прочти Сам. А если нужно, чтобы прочёл кто-то ещё, пошли его». Бог молчал. Книги молчали. Абуна ждал. Ждал шестьдесят лет.

2
Учёный прибыл в месяц Гэнбот, когда малые дожди уже прошли, а большие ещё не начались, и воздух над скалой был прозрачен, как стекло. Его звали Тесфайе, что значит «моя надежда». Он был молод, красив той особой городской красотой, которую дают хорошее питание и уверенность в себе. Учёный только что защитил диссертацию в Аддис-Абебском университете. Тема: «Коптская гимнография XIV века». Он приехал в Дебре-Дамо на неделю изучить три манускрипта, которые значились в каталоге, но не были описаны.

Монахи встретили его настороженно. Чужаки редко поднимались по канату, и ещё реже спускались обратно. Абуна, когда ему сказали, что приехал учёный, не выказал ни радости, ни удивления. Он только кивнул и пошёл открыть двери в библиотеку.

Тесфайе вошёл и замер. Время здесь будто не текло, а стояло, как вода в глиняном кувшине.

Абуна сел в углу на низкую скамью. Он был почти слеп, и потому слушал. Как дышит гость. Как шелестят страницы. Как сердце молодого учёного бьётся чаще, чем нужно.

Тесфайе начал работать. Он достал блокнот, карандаш, увеличительное стекло. Раскрыл первый манускрипт и ахнул. Это был список «Чудес Марии», сделанный рукой, которую он узнал по особенному начертанию буквы «бет». Рука принадлежала писцу по имени Абба Йоханныс, жившему в XV веке и оставившему после себя всего четыре рукописи. Пятая, как считалось, была утеряна. И вот она, здесь, в этой богом забытой монастырской библиотеке, не описана, не каталогизирована, не известна никому.

– Вы знаете, что это? – спросил Тесфайе, оборачиваясь к старику. – Это сенсация. Нужно немедленно сообщить в университет.

Абуна не ответил. Он продолжал сидеть неподвижно, и только пальцы его медленно перебирали край старой рясы.

Тесфайе работал три дня. Почти не спал, почти не ел. Читал, описывал, фотографировал. Учёный был счастлив особой, острой радостью, какую даёт научное открытие.

Всё это время Абуна сидел в углу, не вмешиваясь, не задавая вопросов. Лишь иногда старик поднимался и подходил к полкам, брал ту или иную книгу, гладил её корешок и ставил обратно. Иногда шептал молитву. Иногда просто слушал.

3
На четвёртый день Тесфайе нашёл её.

Это была книга, лежавшая отдельно от других, в нише, выдолбленной в стене и прикрытой доской. Он бы не заметил её, если бы не споткнулся и не опёрся рукой о стену. Доска отъехала, и в нише обнаружился манускрипт. Он был не похож на другие. Переплёт из кожи, но не козьей, а какой-то иной, тёмной, почти чёрной. Буквы на обложке стёрты. Тесфайе открыл книгу.

Буквы расплывались.

Учёный протёр глаза. Подумал: усталость. Выпил воды. Снова открыл. Страницы были исписаны геэзом, чётким, красивым почерком, но слова... слова не складывались. Они были знакомы и одновременно чужды. Он видел каждую букву, но не мог прочесть ни строчки. Будто книга не хотела быть прочитанной. Будто она скрывалась от него.

Учёный просидел до ночи. Зажёг лампу. Переписал несколько строк в блокнот – просто перерисовал буквы, – и там они тоже расплылись. Чуда не было. Было что-то иное, чему Тесфайе не находил имени.

Тогда он повернулся к Абуне.

– Эта книга... – голос его дрожал. – Что это?

Старик поднялся со скамьи. Подошёл медленно, едва передвигая босые ноги по каменному полу. Положил ладонь на раскрытую страницу, просто положил, без усилия, без нажима. И вдруг буквы перестали расплываться. Они замерли. Они стали чёткими. Но Тесфайе всё равно не мог их прочесть.

– Эту книгу не читают глазами, – сказал Абуна. Голос у него был тихим, как шелест страниц. – Её читают жизнью.

– Что это значит? – прошептал Тесфайе.

– Это значит, что ты можешь знать все буквы, все слова, все языки, какие только были на земле, и всё равно не прочтёшь. Потому что есть знание, которое даётся не умом. Оно даётся сердцем. А сердце твоё пока молчит.

– Но я... я доктор наук. Я изучал коптский, сирийский, арабский. Я знаю геэз лучше, чем кто-либо в Аддис-Абебе.

– Ты знаешь буквы. Ты не знаешь Того, Кто их дал.

Старик убрал руку. Буквы снова поплыли.

4
Тесфайе остался в монастыре на год.

Он сам не понял, как это вышло. Учёный отправил письмо в университет – что-то про необходимость дополнительных исследований. Потом ещё одно – что задерживается. Потом перестал писать. Он жил в келье, выдолбленной в скале. Питался чечевичной похлёбкой. Вставал до рассвета и вместе с монахами шёл на молитву, сперва из любопытства, потом по привычке, потом потому, что без этого уже не мог.

Первые месяцы были тяжёлыми. Тесфайе не умел молчать. В нём всё время что-то требовало ответа, объяснения, определения. Он задавал Абуне вопросы о природе книги, о том, почему буквы расплываются, о том, есть ли в этом физическая причина или только духовная. Старик отвечал одно: «Ты спрашиваешь о том, что нужно пережить, а не понять». Тесфайе злился. Ему казалось, что Абуна прячет от него истину, что старику просто нравится власть над учёным, что всё это – театр.

Однажды ночью учёный не выдержал. Он собрал вещи и пошёл к канатной дороге. Спускаться в темноте было безумием, но он хотел уйти немедленно. Тесфайе стоял на краю площадки, держась за верёвку, и смотрел в чёрную бездну. Ветер дул снизу, холодный, пустынный. И вдруг Тесфайе понял: он не может спуститься. Не потому, что боится высоты. Потому что там, внизу, ждала его прежняя жизнь, та, где он всё знал и ничего не понимал. А здесь, наверху, была тайна, которую он ненавидел и к которой тянулся.

Учёный вернулся в келью, сел на пол и заплакал.

Абуна нашёл его под утро. Старик ничего не сказал. Он сел рядом и положил сухую ладонь на голову Тесфайе. В этом прикосновении, в молчании, в первых лучах солнца, скользящих по стене, Тесфайе вдруг почувствовал, что вопросы перестали его мучить. Он понял: ответы не нужны. Нужно оставаться.

После той ночи учёный перестал спрашивать, начал просто быть. Стоять на молитве, есть чечевичную похлёбку, слушать, как Абуна рассказывает о книгах.

Абуна учил его молчанию. Слушанию. Благоговению.

– Вот эта книга, – говорил старик, кладя руку на старый Псалтирь. – Знаешь, почему она пахнет солью? Её вёз через море монах из Александрии. Корабль попал в бурю. Монах не умел плавать. Но он привязал книгу к груди и сказал: «Господи, спаси не меня, спаси слово Твоё». И волна вынесла его на берег. Книга уцелела. Монах тоже. Вот чем пахнет соль – верой.

– А эта? – спрашивал Тесфайе, прикасаясь к Евангелию в красном переплёте.

– Эту книгу переписывал слепой. Ты знаешь, как слепой может переписывать? Ему читали вслух, а он резал буквы на ощупь. Три года. И ни одной ошибки.

Тесфайе слушал. И постепенно начинал понимать. Знание, которое он собирал годами, было богатством нищего. Он знал о книгах всё, и ничего о том, что внутри них. Он изучал тексты и пропустил Слово. Он читал буквы и не слышал голоса.

5
Через год, в месяц Мэскэрэм, когда большие дожди кончились, и небо над скалой стало синим, как сапфир, Тесфайе снова открыл ту книгу.

Буквы не расплывались. Книга открылась ему. Это было Евангелие. Обычное Евангелие. Список, сделанный каким-то безвестным монахом. Ничего нового. Ничего, чего он не читал раньше. Но теперь он читал не слова. Он читал свет. Каждая строка была пронизана им. Тесфайе понял: книга не была закрыта. Закрыт был он сам.

Абуна сидел в углу и улыбался.

– Ты прочёл, – сказал он. – Теперь можешь идти.

– Я не хочу уходить.

– Ты должен. Книги существуют не для того, чтобы лежать на полках. Они существуют, чтобы быть прочитанными. А ты теперь живая книга. Иди и читай другим.

Тесфайе спустился по канатной дороге вниз, на землю. Он вернулся в Аддис-Абебу, но в университете больше не преподавал. Он написал книгу – тоненький томик, озаглавленный «Грамотность души». В нём было всего несколько глав: о буквах, которые ничего не значат без любви; о знании, которое надмевает; о библиотеках, где книги спят, потому что спят люди; и о том, что есть Книга, которую читают жизнью, и каждый человек – страница в ней.

Библиотека Бога бесконечна.