День рождения на заставе

На Курилах всё, а может, и не всё, но почти всё завязано на погоде. И погода здесь — дама с характером: капризная, с крутым нравом и переменчивым настроением. Утром она улыбается солнцем, к обеду набрасывает на плечи туманную шаль, а к вечеру, ни с того ни с сего, может рассердиться и ударить ледяным ветром с океана.
В то январское утро я собирался на службу, как обычно: спокойно, не торопясь, и даже не подозревал, что судьба уже приготовила для меня сюрприз — неожиданный отлёт в командировку.
Я знал: сегодня на первую заставу должна была отправиться группа — работать на острове Танфильева. Дело привычное: офицеры и прапорщики пограничного отряда то и дело мотались по заставам по служебным надобностям. Но в этот раз один из офицеров заболел, и выбор пал на меня.
— Через час вылет. Собирайтесь, — прозвучал голос начальника.
— Есть, — ответил я коротко. Военным людям два раза повторять не надо.
Пять дней — туда и обратно. Быстрые сборы: трусы, носки, рыльно-мыльное, сигареты и книга. В рюкзак отправился Валентин Пикуль — «Каторга», чтобы скрасить вечера. Люблю я читать.
Дома к таким отлучкам привыкли — служба есть служба. Поэтому провожали без лишних слов, с тем понимающим спокойствием, какое бывает только в военных семьях.
Ровно в одиннадцать я уже стоял на вертолётной площадке с рюкзаком за плечами. Рядом, как огромная стрекоза, замер МИ-8. Солнце заливало всё вокруг, и настроение взлетело вместе с ним. Погода стояла — как говорят лётчики, «миллион на миллион». Ни облачка, ни ветерка.
Наша группа — три офицера: штабной Андрей, инженер Николай и я - офицер тыла. Пока вертолёт прогревал двигатели, мы курили, перебрасывались шутками и обсуждали отрядные новости. На календаре было 12 января 2003 года. И кто бы мог подумать, что этот день станет началом одной из тех историй, что остаются в памяти навсегда?
— Товарищи офицеры, в машину! — крикнул кто-то из лётчиков, перекрывая гул двигателей.
Мы, пригибаясь под тяжело ворочающимися лопастями, гуськом забежали в чрево вертолёта. Внутри стояли дополнительные баки с резервным топливом. Большая часть маршрута пролегала над водой — расстояния на Курилах немаленькие, и запас керосина был суровой необходимостью.
Мы устроились прямо поверх этих баков. Каждый уставился в свой иллюминатор. Разговаривать было бесполезно: рёв двигателей съедал любые слова, и если не кричать в самое ухо — не услышишь и своего голоса.
Вертолёт оторвался от земли, и я, как заворожённый, принялся разглядывать сверху наш военный городок. Посёлок с уютным, почти курортным названием — Горячий Пляж. Я видел его с высоты десятки раз, но каждый раз, будто впервые, выискивал взглядом знакомые очертания. Вон столовая, рядом с ней — крошечные фигурки людей. А вон и баня. Ну и, конечно, мой дом — ДОС (дом офицерского состава) номер тридцать три. Там, в восьмой квартире, осталась моя семья: жена Наталья и сын Лёха. Ему шёл шестой год. Я знал: Наташа слышала, как пролетает вертолёт. Она знала — в этой железной птице я улетаю в сторону границы с Японией, улетаю в очередную командировку.
Остров Кунашир медленно уплывал назад, становясь всё меньше, всё дальше. Стальная машина неслась над Тихим океаном. Его воды никогда не замерзают — даже зимой они дышат свинцовой, тяжёлой зыбью.
«Необъятная водная пустыня», — думал я тогда. И принимал эту красоту как должное. Как обыденность. Как данность.
Пройдёт двадцать лет, и я буду с тоской вытаскивать из памяти эти кадры: безбрежный океан, зелёные острова, гул вертолётных двигателей. Я буду скучать по тем видам, по тому ветру, по той жизни. Но это будет потом. А 12 января 2003 года я об этом ещё не думал.
Впереди виднелся остров, названный в честь историка Танфильева. Вдали показалась и пограничная застава номер один — с позывным «Ангар». Она и по сей день стоит там, охраняя рубежи нашей Родины.
Вертолёт мягко коснулся шасси рулёжки, уложенной поверх ровной бамбуковой площадки. Мы, опять по одному, выпрыгнули на землю и, придерживая фуражки, чтобы их не унесло порывами ветра, отбежали подальше от вращающихся лопастей. Лётчики махнули нам на прощание рукой и резко устремили свою машину вверх.
Она ушла в небо, а мы остались на этом маленьком клочке земли — у самого края России.
Нас встречал начальник заставы и семь солдат, застывших в шеренге. Далекий отрыв от пограничного отряда нисколько не ослабил воинскую дисциплину — здесь она чувствовалась кожей. Начальник заставы был для этих солдат и отцом, и матерью: мог и наказать по всей строгости, и приголубить в трудную минуту. Огромный остров, где только пограничники — и больше ни души.
Начальником был опытный капитан Расул Юсупович. Человек, которого мы все знали и искренне уважали.
— Товарищи офицеры, вы как раз к обеду, — произнёс он, дружелюбно улыбаясь. — Приглашаю к столу.
На первое подали гороховый суп — наваристый, дымящийся паром. На второе — гречка с тушёнкой, салат из квашеной капусты и компот. Хлеб здесь пекли сами и получался он отменным. Обед был скромным, как и все прочие трапезы на этом краю земли. Продукты — в основном крупы да консервы, что хранились на складе. Готовили просто, но от души. И оттого казалось — вкуснее не бывает.
На заставе текла своя, размеренная жизнь, подчинённая неумолимому ритму службы. Пограничные наряды, вооружившись и получив боевой приказ по охране и обороне Государственной границы России, один за другим уходили на свои посты. В ясную, погожую погоду назначался пост наблюдения: часовой нёс службу на вышке, всматриваясь в морскую даль, выискивая проходящие мимо суда. Пост технического наблюдения работал внутри заставы — старая советская радиолокационная станция «Наяда-5», тарахтя водила своим невидимым лучом по водной глади. Был ещё часовой заставы — тот, кто охранял сам этот клочок земли. А изредка в расписание вклинивался дозор: пеший пограничный наряд, уходивший обследовать береговую линию.
Один наряд уходил — другой возвращался. И так каждые четыре часа. Круглые сутки. Без выходных и праздников.
Любой военнослужащий, ступивший на эту землю, независимо от должности и звания, вносился в книгу пограничной службы и нёс службу наравне со всеми. Здесь не было гостей — были только те, кто охраняет границу.
Неизменной оставалась и ещё одна традиция: каждый день ровно в девятнадцать ноль-ноль проводился боевой расчёт. Чтобы ни случилось — хоть тайфун, хоть землетрясение, хоть тишина, — расчёт проводился всегда. И ещё одна особенность, устоявшаяся десятилетиями: пограничные сутки на заставе начинались не в полночь, как у всех, а раньше — в двадцать часов. Традиция, которой не один десяток лет. Традиция, которую здесь чтили свято.
Четыре дня работы — и мы были готовы к отбытию. Но погода распорядилась иначе. Каждое утро с пограничного отряда на заставы сбрасывали сводки — прогнозы, взятые у соседей-японцев, а те ошибались редко. И вот, 16 января, листок бумаги сказал нам: «Погоды не ждать. Циклон за циклоном. Ветер будет рвать небо в клочья». Надежда на своевременный отъезд угасла.
Здание пограничной заставы «Танфильева» было выполнено по экспериментальному проекту, именуемому «Арктика». Всё, что нужно человеку для жизни и службы, было упрятано под одну крышу: спальное помещение, дизельная, склады — всё внутри. Ни шагу наружу. Часового в такую погоду не назначали — природа сама несла вахту.
Мы, прикомандированные офицеры, жили в ДОСе, но ночевали там лишь затем, чтобы утром снова вернуться в казённое нутро заставы. Плохая погода не позволяла прогуляться по острову и увидеть его красоту — погода, словно страж, не выпускала за порог. Всё наше существование сузилось до коридоров заставы.
Дни текли, как вода сквозь пальцы: завтрак, обед, ужин — все по расписанию, все одно и то же. Чтобы не досаждать Расулу, начальнику заставы, мы всё чаще уходили в ДОС, в тишину чужих стен. Я читал «Каторгу», живя вместе с Полыновым, которого звали Инженером, чувствовал его боль, его отчаяние. Но книга кончилась. Библиотека заставы была скудна, как караванный колодец после засухи: «Гиперболоид инженера Гарина» и «Голова профессора Доуэля» — вот и всё, что бросалось в глаза. Тогда мы взялись за подшивку «Пограничника». Эти журналы лежали на каждой заставе, от Курил до Карелии. Мы перелистывали страницы, как чётки.
Но был на заставе один текст, который мы перечитали каждый несколько раз. Он хранился в сейфе у начальника — приговор суда.
Первая застава «Танфильева» известна трагическими событиями.                8 марта 1994 года, в ночи, два солдата подняли оружие на товарищей. Шесть человек погибли, трое были ранены. Они стреляли по спящим. Сбили из пулемета даже вертолет МИ-8, прилетевший на помощь. Тот приговор дают читать всем, кто ступает на этот берег впервые. Прочитали его и мы. А в стенах, внутри здания, до сих пор чернеют отметины от пуль. Следы той ночи. Следы, которые не вытравить ни штормами, ни годами.
Мы курили втроём, не выпуская дым из пальцев, и сожгли свой запас сигарет быстрее, чем за неделю. Когда последняя пачка опустела, добрались до продовольственного склада — там, в больших ящиках, покоилась «Прима». При других обстоятельствах никто из нас даже не взглянул бы на эти сигареты без фильтра — дрянь, дешёвка. Но, как говорят в народе, на безрыбье и рак — рыба. Старшина, улыбаясь в усы, выдал нам «Приму» щедро, без счёта: на заставе её было навалом. По норме общевойскового пайка курящему солдату полагались сигареты, а некурящему — сахар. Вот и копился табак горой, ждал своего часа.
Ели, курили, читали, спали — дни текли, как патока, медленно и вязко. Один циклон утихал, но, словно старый командир, передавал полномочия следующему. Бывали и затишья: утром едва шевелился ветерок, а к вечеру волны уже бились о скалистый берег, разъярённые новой бурей. О вертолёте можно было не мечтать — небо молчало. По морю сняться с заставы — тоже без надежды: все суда попрятались в бухтах, пережидая ненастье.
Приближался мой день рождения — двадцать восьмое января. «До днюхи мы должны вернуться», — упрямо твердил я себе. Но погода думала иначе. Да и сама судьба, видно, решила надо мной подшутить.
В уставе выведено чётко, казёнными буквами: «Воинская дисциплина обязывает каждого военнослужащего стойко переносить все тяготы и лишения военной службы». Служба — она закаляет, учит принимать любые обстоятельства, даже те, что не выбирал.
Именно это я твердил себе утром двадцать восьмого января, пытаясь подбодрить самого себя. Планировал-то я провести день рождения в кругу семьи: жена, сын, уютный вечер. А оказался здесь — на краю земли, на границе с Японией, где ветер срывает слова, а волны лижут скалы. Что поделать — судьба распорядилась иначе.
— Товарищи офицеры, доброе утро! У меня сегодня день рождения, — объявил я, едва проснувшись, по-военному чётко, обращаясь к Андрею и Николаю.
— О-о-о! Именинник! Поздравляем, с тебя «поляна»— заорали они, дёргая меня за уши, будто пытались вытянуть вверх. — Расти большой, не будь лапшой!
«Хоть какое-то разнообразие», — мелькнуло в голове.
— Какая «поляна»? Вы о чём? — начал я, улыбаясь. — Где мне всё купить? В магазине, которого нет?
— Нам без разницы! У тебя днюха — ты и думай, — хохотали парни.
Перед завтраком ко мне подошёл Расул. Пожал руку и долго не отпускал, глядя в глаза, произносил пожелания, кто-то из моих напарников проболтался.
— Сергей, желаю тебе крепкого здоровья, кавказского долголетия, — сказал он с той особенной теплотой, что бывает только у горцев.
— Приглашаю всех вечером на мой день рождения, — улыбнулся я. — Поедим тушёнки.
— Что-нибудь придумаем, — обнадёжил Расул и подмигнул.
И погода, словно узнав о празднике, решила сделать подарок. Ветер стих, как по команде. На улице стало хорошо, даже очень хорошо — так бывает только после долгой бури, когда небо очищается и воздух кажется хрустальным. Я вышел прогуляться, захотелось проветриться. И, кажется, впервые за много дней просто вдохнуть полной грудью.
На завтра обещали вертолёт. Пора домой. С этой мыслью я спустился к берегу — хотелось побыть одному, подзарядиться от океана, вдохнуть его солёную силу. После шторма он часто делился своими дарами: морские ежи, гребешки, крабы — всё, что выбрасывает на берег разгулявшаяся стихия.
Тихий океан, словно тоже решив меня поздравить, подарил с десяток ежей и штук пять гребешков. На заставу я возвращался с добычей — быть празднику!
Отдал находки повару в столовую: почистить, убрать в холодильник. Гребешок и икру морского ежа готовить не нужно — их едят сырыми, макая в соус. Вкуснятина, за которую в ресторанах платят немалые деньги.
Старшина заставы, Николаич, тоже преподнёс подарок. Что за день сегодня? Жизнь налаживается. Подарок заключался в рецепте приготовления браги… в стиральной машинке.
— В стиральной машинке? — переспросил я, не веря ушам.
— Да, Серёга, в стиральной машинке, — ответил Николаич, довольно щурясь. — Четыре часа — и готово!
О таком способе я слышал впервые, но к эксперименту был готов. День рождения всё-таки!
— Так готовят в экстренных ситуациях, — подытожил старшина и выдал мне стиральную машинку «Фея» (полуавтомат — хотя какая разница?), дрожжи и сахар.
Через час в ДОСе, в нашей квартире, бурлила работа. А точнее — вода в «Фее», перемешанная с дрожжами и сахаром. Время пошло.
Машинка грохотала так, что из соседней квартиры постучалась жена начальника заставы — Светлана.
— Ребята, давайте я постираю ваши вещи. У нас машинка получше, автомат. Хорошая.
— Мы ничего не стираем, — ответил я, и Светлана застыла на пороге, глядя на меня остановившимися глазами.
— Не стираете? — переспросила она, не зная, шутка это или нет.
— Через четыре часа закончим, — улыбнулся я и закрыл дверь.
Ровно через четыре часа я зачерпнул кружкой из стиралки.
— С днём рождения меня! — сделав несколько глотков, улыбнулся. — В деревне у меня вкуснее, но и эта пойдёт.
По-хорошему, браге нужно было отстояться до утра, но на такую роскошь не было времени. Перелили её в большое пластиковое ведро из-под шпатлёвки TERRACO — тяжёлое, с ручкой, когда-то пахнувшее строительным цехом. Старшина принёс жареной картошки, бочковые огурцы и найденные мною гребешок с икрой ежа.
В назначенное время пришёл Расул со Светланой. Света принесла тазик свежесваренных пельменей — очередной подарок. А Расул явился с бутылкой водки. Он знал, что мы наварили в «Фее», и, судя по осторожному взгляду, не горел желанием пробовать сей волшебный напиток.
— Я со своей, дежурной, — показал на бутылку и широко улыбнулся.
— Ну что, постирали то, что стирали? — Света смеялась от души, вспоминая, как зашла к нам помочь со стиркой.
День рождения удался. Мы сидели за столом, хохотали, черпали из ведра кружками, чокались и снова хохотали.
— Брага как брага, — шутили, выдыхая. — Только немного ускоренная.
Утром за нами прилетел вертолёт. Командировка закончилась.
Я изредка вспоминаю тот день рождения на заставе. Вспоминаю и улыбаюсь. Больше никогда в жизни мне не приходилось пить такую брагу. Да и не хотелось, наверное. Но в тот вечер, на краю земли, под грохот стиральной машинки и смех друзей, она казалась самым правильным напитком на свете.
Много раз позже я возвращался на остров Танфильева. И каждый раз с теплотой в сердце вспоминал эту историю.