Гоголь навсегда

Говорят, Гоголь — это такой писатель, которого в школе заставляют читать, а потом всю жизнь с этим как то живёшь. То вспомнишь Чичикова — и подумаешь: да он же просто бизнесмен XIX века. То взглянешь на портрет Гоголя — и вздрогнешь: глаза у него такие, будто он уже тогда знал про все наши проблемы.
Довлатов как-то заметил: можно благоговеть перед умом Толстого, восхищаться изяществом Пушкина, ценить нравственные поиски Достоевского. А Гоголь… с Гоголем — просто смешно. И в этом «смешно» — вся суть.
Вот вы читали «Ревизора»? Я читал. И знаете что? Через двести лет всё то же самое. Городничий по-прежнему боится начальства, чиновники по-прежнему воруют, а Хлестаков по-прежнему врёт так вдохновенно, что сам начинает верить. И самое обидное — мы все немножко Хлестаковы. Кто из нас не приукрашивал действительность, когда надо было произвести впечатление?
А «Шинель»? Акакий Акакиевич — он же наш современник. Сидит в своём офисе, печатает отчёты, мечтает о новой куртке (или ноутбуке, или машине — неважно). Потом копит, копит, наконец покупает — и тут же теряет. И никто не помогает. Потому что всем всё равно. Довлатов, кстати, любил эту тему — маленького человека, которого мир не замечает. Он и сам писал про таких — только уже в ленинградских коммуналках и нью йоркских кафе.
Однажды я зашёл в книжный магазин. Стоит парень, листает Гоголя. Я спрашиваю:
— Нравится?
Он пожимает плечами:
— Ну, смешно. Но непонятно, зачем это сейчас.
Я вздохнул:
— Видишь ли, друг, Гоголь потому и жив, что ничего не меняется. Чиновники всё так же берут взятки, люди всё так же боятся ревизоров, а мечты о лучшей жизни всё так же разбиваются о реальность. Только теперь вместо кареты — такси, вместо шинели — пуховик, а вместо почтмейстера — служба доставки.
Парень задумался. Потом улыбнулся:
— То есть Гоголь — это как новости, только смешнее?
— Именно, — сказал я. — И грустнее.
«Мёртвые души» — это вообще про нас. Чичиков ездит по поместьям, скупает души. А мы что делаем? То же самое: собираем баллы лояльности, набираем подписчиков, копим виртуальные активы. Души, в общем, мёртвые, а возня вокруг них — самая живая.
Довлатов ценил в Гоголе юмор. Не тот, что заставляет хохотать до слёз, а тот, от которого сначала смеёшься, а потом вдруг становится не по себе. Потому что понимаешь: это не про каких то там помещиков и чиновников, это про тебя. Про меня. Про всех нас.
Я как-то перечитывал «Нос». Ну, знаете — история про нос, который ушёл гулять сам по себе. Сидишь и думаешь: бред какой-то. А потом ловишь себя на мысли: да у нас каждый день такое. Люди теряют лица, носят маски, притворяются кем-то другим. Нос — это метафора. Или не метафора. Может, Гоголь просто знал, что будет с нами через двести лет.
Гоголь — он как старый друг. Иногда странный, иногда пугающий, иногда смешной до колик. Но он всегда рядом. Открываешь книгу — а он смотрит на тебя с страницы и подмигивает: «Ну что, узнаёшь себя?»
И ведь узнаёшь. Каждый раз узнаёшь.
Поэтому Гоголь — навсегда. Потому что пока есть люди, будут и «мёртвые души», и «шинели», и носы, которые гуляют сами по себе. А пока есть это — будет и Гоголь. Даже если кто то решит, что он «устарел».
Он не устарел. Он просто стал ещё актуальнее. Как плохая погода в ноябре или очередь в поликлинике. Вечные вещи.
А ещё у Гоголя есть эта странная магия: читаешь — и вдруг ловишь себя на мысли, что всё вокруг начинает казаться немного гоголевским. Идёшь по улице — а вон там, у киоска, точно такой же Бобчинский или Добчинский из «Ревизора»: глаза горят, язык чешется, сейчас кому то что то нашепчет. А в метро, в час пик, стоишь, прижатый к стеклу, и понимаешь: вот она, настоящая «Шинель». Все эти люди — они ведь тоже мечтают о чём то своём, маленьком, светлом. О новой работе, о отпуске у моря, о квартире без ремонта… Но пока — едут, терпят, молчат.
Я как то рассказал об этом одному приятелю. Он хмыкнул:
— Ну да, Гоголь — это зеркало. Только кривое.
— Почему кривое? — спросил я.
— Потому что в нём всё смешнее и страшнее, чем в жизни.
— А может, — сказал я, — наоборот? Может, в жизни всё смешнее и страшнее, а Гоголь просто это зафиксировал?
Он задумался, потом достал из кармана мятную жвачку, протянул мне:
— На, закуси реальность.
Вот ещё пример. «Вечера на хуторе близ Диканьки». Казалось бы — сказки, мистика, чёрт на Рождество. Но разве мы не живём в мире, где мистика — она вот, рядом? Кто из нас не верил в приметы? Не стучал по дереву? Не загадывал желание, когда видел «счастливый» номер на машине? Гоголь просто взял и написал про это — только с витиеватыми описаниями и украинским колоритом. А суть та же: человек хочет чуда. И готов ради него немного поторговаться с нечистым — пусть даже в шутку.
Довлатов, кстати, любил эту черту русской литературы — когда смешное и страшное идут рука об руку. Он и сам так писал: смешно — но с горечью. Как у Гоголя. Помните, как в «Мёртвых душах» Чичиков любуется пейзажем, а потом вдруг видит: «и тут же валяется дохлая собака»? Вот это и есть формула. Красота — и тут же какая то мелочь, которая всё портит. Так и в жизни: мечтаешь о чём то возвышенном, а на пороге — сосед с просьбой одолжить дрель.
А «Тарас Бульба»? Да, это про войну, про честь, про выбор между долгом и чувством. Но и тут Гоголь умудряется показать человека во всей его противоречивости. Тарас — герой, но и он способен на жестокость. Андрий — предатель, но его можно понять. У Довлатова, кстати, герои тоже редко бывают чёрно белыми. Они живые. Как у Гоголя.
Однажды я зашёл в кафе. За соседним столиком сидели двое и спорили:
— Гоголь — он же скучный! — говорил один.
— Да не скучный он, — возражал другой, — он просто… неудобный. Он всё подмечает. И тебе потом от этого неловко.
Я чуть не хлопнул в ладоши. Вот оно! Гоголь неудобен. Он как тот самый ревизор, который приехал неожиданно. Ты сидишь, живёшь себе, думаешь: «Всё нормально, всё под контролем», — а он тебе: «А вот и нет. Посмотри ка на себя повнимательнее».
И самое удивительное — он не судит. Он просто показывает. С иронией, с гротеском, иногда с болью — но без пафоса. И от этого ещё сильнее бьёт по нервам.
Поэтому Гоголь — навсегда. Потому что он про нас. Про наши страхи, мечты, глупости, надежды. Про то, как мы врём, мечтаем, теряем и снова встаём. Про то, как носим маски, а потом вдруг понимаем, что забыли, какое у нас настоящее лицо. Про то, как гоняемся за призраками — будь то мёртвые души, новая шинель или лайки в соцсетях.
Он как старый альбом с фотографиями: открываешь — а там всё твоё. Знакомое до боли, смешное до слёз, родное до мурашек.
Так что да. Гоголь — навсегда. И пока мы будем узнавать в его героях себя, пока будем вздрагивать от точности его наблюдений, пока будем смеяться и тут же замолкать — он будет с нами.
Как друг. Как зеркало. Как напоминание: «Эй, смотри — это не про них. Это про тебя».