Дальний Свет Гл. 13. 02 января 1989 года

02 января 1989 года.

Воркутинцы нам соседи, но есть другой отряд. Группа загадочная, нелюдимая. Иногда ощущение, что там не люди даже. Это объяснить со стороны трудно. Никого на свою территорию расчистки не допускают, за исключением операторов спецтехники. Про лагерь я даже помолчу. Во всём автономны.
Странные для нас «Снежные барсы». Люди как духи гор. Пробовали сунуться в их сектор, а там странное. Нехорошее. Двигаешься — под ногами дрожь. Будто снег пустой под тобой. Ощущение, что сейчас в лощину уйдёшь. И холод там другой. Не сильнее даже, а суше что ли. Будто весь жар из тебя вытягивает. Хотя мы здесь не на равнинах. И ещё звук в ушах. Будто горы эхом разговаривают между собой. Или тихий такой гул: ветер печали где-то очень далеко в системах нор под землёй. Говорю с неохотой, объяснить нельзя вовсе. Там реальность чуть съехала набок. Без Кашпировского или Чумака лучше не лезть.
Издалека видно: у барсов палатки в снег врыты, как берлоги. Палатки горного типа, индивидуальные, яркие, разноцветные, не военные. Низкие такие, больше как лежанки. Внутри не встать. Костров тоже нет почти. Обходятся спиртовками. Им что там, тепло лишнее? Холодный лагерь. А главное, тихо всегда. На восхождениях шум опасен. Вот и привыкли к безмолвию.
Добровольцы-альпинисты с опытом. Звание получают те, кто покорил четыре советские вершины-семитысячники.
И тут нате! Появились будто из снега. Никто не видел, как подошли. Двое несут третьего. Армейские носилки. Их, конечно, впустили. Сразу до медпункта.
— Что с ним? — прикоснулась к холоду Гульнара, наша сестра и доктор из Тарту.
Те смотрят на неё синими, остекленевшими как лёд глазами. Молчат. Лица бледные, почти как снег. Развернулись и вышли. Молча. Мы даже спросить ничего не успели.
Гульнара быстро расстегнула ворот пострадавшему. В медпункте тесно. Финский домик, фанерные стены, две лампы под потолком и железная печка в углу. Натоплено, а всё равно холодно. От мокрой одежды пар идёт.
Парень молодой совсем. Лет тридцать. Ресницы белые от инея. Губы синие. Но кожа странная. Словно каменная на ощупь.
— Лампу ближе. — Гульнара нахмурилась.
Я подвинул керосинку.
Она приложила пальцы к шее спасателя. Потом достала фонендоскоп.
Тишина. Только печка потрескивает. Грудь у альпиниста поднималась редко. С большими паузами. Будто он не дышал, а вспоминал, как это делается.
Гульнара слушала долго. Потом тихо сказала: — Не нравится мне это.
— Замёрз?
Она покачала головой.
— Не так.
Снова послушала сердце.
— Он сколько времени на холоде был? — посмотрела на нас.
— Да кто знает? Эти двое ушли.
Гульнара раздражённо выдохнула: — Вот шайтан горный… — Потом уже серьёзно: — Надо в Кировакан.
И в этот момент парень открыл глаза. Я даже вздрогнул. Взгляд светлый и мутный одновременно. Не больной даже. Словно спросонья.
Гульнара наклонилась:
— Слышите меня?
Он смотрит мимо. Куда-то в стену. И совершенно спокойно так:
— Не ходите в лощину.
Мы переглянулись.
— В какую ещё лощину?
Молчит. Но потом еле слышно, губы шевельнулись:
— Там глубоко. Снег звенит.
И всё. Глаза закрылись опять.
Гульнара выругалась по-татарски:
— Всё. Хватит стоять. Готовьте машину.
Снаружи ветер ударил в стену домика. Я вышел на простор. Ветер быстро съедал следы.
Завели «лайку». Мотор на прогреве. РАФик идёт мягче, трясёт меньше.
— Андрес, ты здесь за старшего, а я с Фархадом. У меня автомат на всякий случай. Вдруг что.
— А что? — отозвался Аускюла с беспокойством.
— А разное. Смотри, дороги какие. Вдруг застрянем. — Я должен был ему что-то сказать.
Аккуратно перенесли парня внутрь. Устроили на спальниках в проходе. Гульнара позади, ближе к альпинисту. Я рядом. На всякий случай. Погода портилась.