Дальний Свет Гл. 15. 02 января 1989 года

02 января 1989 года.

Она юркнула в прогретое тепло.
— Ну что с парнем? — повернулся в её сторону.
Гульнара неопределённо пожала плечами:
— Сказали, разберутся. И сразу почти в интенсив. Ещё там доктор странный. Говорит, где обнаружили? Я на карте ткнула место, где барсы лагерем стоят. Он выдохнул: «Это всё объясняет». А что объясняет, кому объясняет — не понять. Скрылся. Потом пробежал, я его рукой остановить хотела, так оборвал, мол, девушка, свободны. Не мешайте нам работать. И всё.
Фархад снялся с ручника:
— Домой, командир?
— Заедем, «лайку» покормим.
— Принято. Тут недалеко.
— Ой, а мальчики… Я там видела на въезде магазин обувной. Работает. Заскочим?
А почему нет? Мы заехали.
Сталинский дом крепкий, и тут ничего не развалило. Мимо прошло. Высокие большие стёкла. Армянская обувь у нас очень популярна. Удобная, крепкая, мягкая. Делают со «Знаком качества». Её хотят, её заказывают, записываются в очередь и покупают в Таллине из-под прилавка, когда есть. Но тут она свободно лежит.
В магазине человек десять. Гульнара сразу в женский отдел, где туфли разных цветов. Цены снижены по зиме и обстоятельствам. Мы с Фархадом — туда, где мужская.
И в этот момент под ногами тряхнуло! Опасная дрожь земли.
Витринные стёкла всасывает в магазин. Будто втягивает вакуумом. Трещат, летят, осыпают, бьются. Людей сшибает на пол. Кто-то устоял. Крик дикий, бабский. Паника. Все догадываются, что сейчас будет. И вот ведь: те, кто орал, женщины эти, что по ножке меряли, хватают обувь мечты, сгребают — и в окно.
Мы на рефлексах. Фархад стреляет из пистолета в потолок:
— Всем стоять!
Тётки вниз — кто на пол, а кто уже на асфальт. Дом стоит, ничего не валится.
— Граждане, нехорошо. Обувь в магазин верните.
Особо жадная и полная дама лет сорока от страха нафлудила лужу. Обувь всю вернули. Разошлись.
Тут выскочили два парня, постарше нас:
— Ай, спасибо! Ай, молодцы! Вовремя, товарищи! Вы подходите, берите! Скидку вам хорошую сделаем всем.
Совсем рядом заколдошили, уложили аварийно-наклонённый дом. Переборщили со взрывчаткой. Волна ушла в сторону, где магазин. Дом целый, но стёкол теперь нет. Страшно. Единомоментный вылет этих витрин, конечно, впечатляет. Как стеклянный дождь.
Подрывают регулярно. У нас в паре километров от лагеря силосная башня, длинный «карандаш» к небу. Устоял, но боялись детонации мучели, зерновой пыли.
Прибыли гражданские спецы из «Взрывпрома», и две попытки. Ничего не получилось. Ловушка монолита. Башня, как зуб на крепких корнях, упрямо вросла в глубину. Не поддалась.
У гражданских свои методички мирных условий. Рассчитали массу зарядов аммонита, заложили в шпуры, а у башни конструкция особенная, на разные сейсмические моменты.
Военные с другим подходом. Приехали на трёх КамАЗах. Капитан посмотрел на монолит, поматерился, достал из кузова нормальный армейский пластид. Там же главная беда какая — внутри башен пыль сухая осталась мучная. Если её взрывом поднимет и проскочит искра — детонация такая, что до Спитака дотянет, до времянок их и лагерей. Про нас, про Курсали говорить даже не стану.
Сапёры инженерных войск, спецы, всё по-умному рассчитали, опутали нижний ярус детонирующим шнуром в шахматном порядке... Хлоп! И башня не упала, не покатилась, а просто аккуратно, как по команде «смирно», осела вертикально вниз и аккуратно разлеглась по площадке.
А перед этим каждый раз сирена и приказ всем укрыться. К третьему разу все просто забили. Все, кроме Бога. Бог да капитан этот сквернословный спасли и сохранили.

Возвращаемся назад. Вдоль дорог военные патрули.
— Фархад, они тут будто и вчера так ходили. Нет?
Мамедов сбавил скорость:
— И тебе тоже так показалось?
Остановились. Вернулись назад. Я приспустил стекло: — Ребята, вы говорить можете?
— Нет запрета, — устало пробасил сержант из ОМСДОНа. Вялый такой, сонный.
— Такое впечатление, что вы тут второй день ходите.
— А мы второй день и ходим.
— Вас что, не меняют? Может, пожрать куда зайдёте? Мы постоим.
— Нельзя нам на посту.
Фархад сунулся в рюкзак. Хлеб, банка тушёнки на всякий случай. Откуда-то пластиковые, гуманитарные ложки в прозрачном пакете.
— На-ка вот, держи, старина.
Вернулись и сразу к Валентину Ильичу. Отчитались о поездке.
— Что за бардак, твою скотину! Вылупонь! — просипел наш полковник. Запахнул шинель. Сунул руку в карман. Нащупал ТТ. — А ну, Игорь, Фархад, «лайка» не остыла. Едем, порядок наведём. Бардак, вылупки!
Добрались до караулки. Внутри лейтёха спит, не чешется. Валентин Ильич рявкнул так, что тот сорвался, неуклюже упал с топчана прямо в спальнике. Выполз. Полковник застроил.
— Виноват. Забыли.
— Остальные где?
— В разъезде, в расходе. Не знаю, кто где.
Валентин Ильич кулаком по столу:
— За халатное отношение расстрелять мерзавца! Василевский, Мамедов.
Мы аж присели от такого. Лейтенантик босоногий оступился назад и как грохнется снова вниз. Так и не успел верхнюю пуговицу застегнуть, а всё нервно пытался.
— Отставить. Лейтенант, как тебя там, в течение десяти минут найти и поменять ребят на постах.
— Так точно, товарищ полковник! Сделаю. — Бедняга сглотнул ком. — Родиной клянусь!
Развернулись. Вышли из помещения вон.
Вернулись в лагерь — и на кухню. Кругом уже вечер.
Потом Валентин Ильич говорит:
— Один бидон горячего супа, хлеб, посуду и компот в «лайку». Коли осталось ещё там. Поедем. Если картина старая, солдат накормим, офицера в поле.
Про офицера, надеюсь, несерьёзно.
Собрались. Двинулись. Видим — ребята уже новые, в полной силе.
— Давно стоите? — уточнил Валентин Ильич.
— Полчаса, товарищ полковник. Только поменяли нас.
— Голодные?
— Никак нет.
Отлегло. Крутанули руль — и назад к своим. На войне как на войне…