Дальний Свет Гл. 18. 10 января 1989 года

10 января 1989 года.

С больничкой история одна ещё есть. Начиналась в гостинице. В Ленинакане. А вернее, даже не так... Ещё в посёлке у нас утром.
Мина. Настоящая. Противотанковая ТМ-62М. Судьба под колесом! Да ну, не судьба, конечно, а хохма чья-то. В умысел и предупреждение я верить не хотел. А за что нам? Да разбери попробуй. За Фархада нашего и то быть могло. Но вот только что ты ему предъявить сможешь, если он на руках девочку из-под завалов привёз? Армянка, азербайджанка — какая разница? Эх, успокоиться не могу. Хочется матом на всю эту их национальную рознь. Люди же, в конце концов. Советские граждане!
Так, я отвлёкся. Значит, мина утром. Момент вопиющий. Ночные плечами жмут, никто не видел. Из нашего отряда вряд ли бы кто. Хотя могли в шутку. Потому что мина без взрывателя, без ни хрена. Никаких записок рядом. Думай что хочешь. Может, сдали нам боеприпас так оригинально. Инкогнито. Думай что хочешь. Но факт: утро, накатанный снег, УАЗ. Дура под колесом. Взрывателя нет. Лежит не впритык, а чуть подальше в колее, чтобы видно. Откуда тут? Пойди пойми. В районе сапёры опасные объекты валят, но не таким же причиндалом.
Приехал местный патруль из Кировакана.
— Вот это что такое?
— Это такая мина, — говорит коллега-сержант. Никакой радости на лице.
— Ну забирайте.
— А вдруг она неизвлекаемая, брат?
— Она же без взрывателя. Смотри. — Подошёл, ковырнул берцем.
Сержант из Кировакана вызвал поддержку. Объяснил в рацию что-то. Думали, сапёры приедут, но нет. Вторая машина из местного РОВД.
— Бари луйс, ынкернер!
Выходят два лейтенанта. Поздоровались. Тепло пожали руки. Посмотрели на мину, поржали. Адекватно. Юмор без страха. Пожелали нам хороший день. Забрали чушку в багажник «Волги» и умчались. Патрульные следом.
Смерть нам в тот раз визитку протянула. Рекламный буклет на языке обстоятельств. Предупреждение. И даже не для нас конкретно, а Валентину Ильичу. Встретили его часа через два. Доложились.
— Ищи ветер в поле, — провёл он ладонью по голове. — На кого реагировать, непонятно. Всё произошло, всё случилось. Запомнить да позабыть… В Ленинакан поедем. Ко мне друг прилетел. Довелось, служили.
— Деревня под надзором: Андрес и Фархад. Можем, раз надо.
— Вот и отлично, сынки.

Ленинакан жил странной жизнью. С одной стороны — беда, гарь, колонны техники, военные патрули, бесконечные сирены и люди с серыми лицами. С другой — город всё равно пытался быть городом. Работали какие-то магазины, где-то открывались столовые, а в гостинице возле аэропорта даже ресторан теплился по вечерам. Не для шика. Просто людям нужно было место посидеть, поговорить, выдохнуть.
Поехали с Валентином Ильичем к его старому товарищу. Добрых за рулём. Я рядом. Полковник сзади. Настроение у него другое какое-то. Не штабное. Не командирское. Даже шинель застегнул аккуратнее обычного. Папаху стряхнул от снега перед входом.
— Давно не виделись? — спросил Сергей уже у гостиницы.
Валентин Ильич помолчал: — Да почитай… лет пятнадцать. А может, и больше.
Поднялись. Гостиница тёплая, прокуренная. Внизу иностранцы какие-то сидят, спасатели, военные. Шум посуды, разговоры. Пахнет кофе, табаком и жареным мясом. После Курсали всё это казалось почти другой страной.
Товарищ его в ресторане ждал. Сначала даже не узнали друг друга толком. Стоят два здоровых старика, смотрят. Потом тот как шагнул:
— Валюха?..
И у нашего полковника лицо сразу поменялось. Не начальник уже. Не представитель штаба. Просто человек.
— Женька… живой ты чёрт…
Обнялись крепко. Стоят молча. Я даже отвернулся как-то неловко.
Потом сидели за столом. Нам с Серёгой Валентин Ильич сразу:
— Вы рядом побудьте, мужики. Только не скучайте.
Мы чай взяли, кофе. Они — коньяк. Совсем немного. Сначала смеялись даже. Вспоминали кого-то:
— А помнишь Кахетию?
— А мост тот?
— А как Бурцев бульдозер в реку посадил?
Обычный разговор старых служак. Но чем дальше вечер, тем тише становились. Уже не смеялись почти. Только курили много. И я заметил: когда про сель заговорили, про горный лагерь какой-то старый, товарищ его замолчал надолго. Смотрел в рюмку. Потом тихо:
— Я ведь думал… тебя тогда накрыло.
— Да брось… — Валентин Ильич махнул рукой.
— Нет. Реально думал. Там после второго схода вообще никого найти не могли.
Тишина. Даже музыка ресторанная куда-то ушла. И тут вижу — товарищ его побледнел вдруг. Резко. Руку к груди.
Валентин Ильич сначала не понял даже:
— Ты чего, Жень?
A тот сидит, воздух ловит ртом. Лицо мокрое сразу стало. Серёга поднялся: — Плохо человеку.
Мы подскочили. Стул уронили. Товарищ полковника уже говорить не может толком, только головой мотает. Валентин Ильич растерялся впервые на моей памяти. По-настоящему.
— Женя… Женька… ты чего… — а у самого руки дрожат. — Серёга, беги вниз! Машину к входу!
Потащили его под руки. На улице снег перестал, застыл под ногами. Свет жёлтый от гостиницы. Люди расступаются. УАЗик подогнали прямо ко входу.
Всю дорогу до больницы товарищ дышал тяжело, с присвистом. Валентин Ильич рядом сидел, держал его за рукав и всё повторял:
— Тихо… тихо… сейчас доедем… — и голос у него был совсем не тот, каким он обычно командовал.
Включили мигалку. Только без паники, без гуделки. Сунули очевидца:
— Маршрут до больницы знаешь?
— Знаю.
— Покажи. Нужно срочно.
— Да, конечно, товарищи. — Мужик культурный, хорошо одетый: в пальто, в костюме, с шапкой на голове. Уверенно показал путь. — Верхние пуговицы расстегните ему. Откроем окно. Я сам врач. Стоматолог, правда. — Коротко улыбнулся, сверкнул золотой коронкой.
Ну, прямо Бог послал! В УАЗике окна не опустить. Конструкция. Но даванули на обе форточки. В больнице к нам — к людям в форме — бережливее как-то. Мы ждали. Долго.
Добрых молча протянул полковнику пачку «Казбека». Валентин Ильич посмотрел откуда-то издалека. Из памяти лет. Потом кивнул. Закурил, но не сразу. Руки дрожали. Ушёл куда-то в себя.
Товарища, Женьку, увезли в палату. Врачи сказали — обошлось. Вот тебе и мина без взрывателя.
Легли на обратный курс. УАЗик подтряхивает на дороге. Сильно не гоним. И тут мистика. Вдруг как-то людей на пути меньше, машин попутных и встречных тоже. Костров на разъездах, блокпостов, БМП нет. Что происходит? Не понять. И долго так это безлюдие. Только транспорт, битый в обочинах — контуры прошлой жизни. И темно кругом. Только снег и ломаная белизна гор. Что такое? Уснули? Внутри магнитола шипит. Концерт по радио. Вивальди, «Времена года». Просто морок какой-то.
Молчим. Слушаем. За дорогой следим. Серёга дальний свет включил. Некому мешать. А может, с пути сбились? Моргнули и растворились в реальности. Перескочили на путь запасной и параллельный, где всем уже пофиг.
И вот…
По пути станция, не станция. Перегон закрытый. Тупик и платформа. Забор с проволокой и шлагбаум. Смотрим — и будто все теперь здесь. Шум, крики, толкотня. Костры по периметру, от генераторов прожекторы ярко светят. И вокруг странно. Охраны толковой нет. Пара растерянных срочников Внутренних войск. Их прижали почти. Теснят к вагонам. Давка. Аномальное происходит. Домики каркасные в эшелоне, но часть уже выставили на перрон и собрали, наверное, днём. Грузовики, краны. Гвалт.
Я протёр глаза. Не понимаю. Посмотрел на часы. Девять вечера.
Мужик в пуховике чёрном и где-то по грязи обтёртом стоит ближе других. Поднялся на ящик, чтобы выше:
— А вот, дай! Ты что, не видишь? Это я тот самый пострадавший! Домик мне надо. Я заберу!
Солдаты молчат, автоматы стерегут. Страшно против толпы. Хрупкая грань. Выстрелишь — и сам по итогу к стенке пойдёшь, а перед этим посидишь.
— Накладная! Накладная, слышишь? Эй ты, брат! — тянет к лицу, перед пареньком машет. — Вот мой паспорт. Власть, дай мне дом!
Валентин Ильич очнулся:
— Что сидим, ребята? — нажал на дверцу, выскочил.
Мы следом. Пришёл в себя командир. Вернулся в тело.
Из ТТ по небу три хлопка. И толпа села в тишину. Успокоились, вдумчивыми стали, замерли, повернулись.
— Это что тут происходит, вылупки!? Кто послал? Домики вам на ночь глядя отвесить?
Толпа онемела. Кто ожидал?
— Мы это, товарищ… — бородатый мужик в пуховике робко показал разворот бумажки.
— А ну неси сюда! — Ильич поманил стволом.
Самый говорливый упрятал лист в карман.
— Где накладная? Кто послал? По каким разнарядкам здесь?
— Эй, командир, мне домики только нужны, — вожак непонятного отряда шагнул вбок.
В момент мне показалось — где-то в толпе блеснул ствол, тень, а может, просто лопата или ломик. И навык ещё с Афгана: короткой вверх.
— А ну все к снегу!
Бригада тут же вниз, и солдатики от страха тоже. Добрых поддержал, пистолет расчехлил. Крайний случай. В Таллине бы рапорты замучились после катать. Здесь всё проще. Даже гильзы не собирают.
И уже кто-то другой, второй голос:
— Эй, товарищ, за что? У нас пока ничего нету!
— Списки есть? — нажимал Ильич.
— Нету пока, говорю…
— Кому что положено, почему в такое время здесь?
Скромная тишина. Добрых помогает солдатикам встать на ноги.
— С командиром связь есть?
— Так точно. — Перепуганный ефрейтор кивнул на полевой телефон.
— Звони. Доложись как есть. — Это уже наш Ильич. — Так, никто не встаёт! И тут сейчас никаких домов раздаваться не будет.
Ефрейтор было назад вниз…
— Стой! Куда ты? Звони, говорю…
Через двенадцать минут у въезда БМД с расчётом. Ильич объяснил им суть дела.
Вернулись в УАЗик, завелись. «Времена года» всё не кончались.
— Усилят охрану на ночь. А этих вылупков воспитают прямо сейчас. Обещали. — Валентин Ильич задумчиво посмотрел на вагон со вскрытой пломбой. — Два человека. Кто же так делает, а?
Мы с Добрых молчим. Что ответить? Адреналин ещё гонял по венам свой ломаный внутренний брейк. Валентин Ильич докурил папиросу почти до пальцев и выбросил окурок в окно. Потом тихо сказал: — Плохо, ребята. Очень плохо.
По обе стороны дороги страна: живёт по формулярам и приказам, но внутри медленно трещит по швам.