Дальний Свет Гл. 20. 20 января 1989 года

20 января 1989 года.

После перевала казалось, что мира дальше нет. Дорога стала чуть ровнее, ветер ослаб. Впереди проступают огни очередного села. УАЗ медленно шёл по обледенелой улице. Фары выхватывали каменные заборы, снежные шапки на крышах лачуг. Где-то слышна музыка. Живая. Не магнитофон. Кто-то играл руками.
— Свадьба, — пробормотал Добрых, глядя в даль.
И почти сразу в свет фар влетела женщина. Не вышла. Не выбежала. Именно влетела. С платком в руке, тяжело дыша, поскальзываясь на снегу.
— Милиция!..
Фархад резко ударил по тормозам. Женщина схватилась руками за капот, словно боялась, что машина сейчас уедет.
— Слава Богу… Слава Богу…
Я открыл дверь, пригласил внутрь холод.
— Что случилось?
Женщина быстро заговорила, сбиваясь:
— Гурам… с ума сошёл… с кинжалом ходит… убьёт кого-нибудь…
Потом вдруг посмотрела на нас внимательно.
— А говорили, не проедете. Заносы говорили…
Музыка играла где-то совсем рядом. Весёлая. Свадебная. И от этого по спине почему-то пошёл неприятный холод.
— Где он?
Женщина махнула рукой вниз по улице. Потеряла силы, наклонилась, поползла на колени.
— Туда побежал… там свадьба… сестра его…
Усталость слетела мгновенно. Не вся. Но достаточно. Я знал это чувство. Когда ещё нет беды, но сценарий прописан. Всё двигается к финальной развязке, но можно остановить, вмешаться в ход. Если сейчас начнётся кровь — потом будет очень плохо всем. Даже нам, оказавшимся тут случайно. Задержимся в Грузинской ССР до конца следственных дел, а может и дольше. Это как свидетели покажут…
Выскочили из машины. Снег под берцами, под сапогами скользкий, плотный, как лёд.
Где-то впереди мелькнула дёрганая фигура. Щуплый парень в расстёгнутом пальто шёл быстро, почти бежал. В руке блестел длинный национальный кинжал.
— Эй! — крикнул Фархад. — Стоять, Гурам!
Парень резко обернулся. Молодой совсем. Лет семнадцать, не больше. Я видел таких сотни раз. Не уголовник. Не бандит. Хуже. Дурак!
— Не подходите! — крикнул сопляк.
Рука с кинжалом дрожала. Сзади уже выбегали люди. Кто-то кричал: «Гурам!», «Не надо!», «Ты что творишь?!».
Андрес пошёл первым. Молча. Быстро. Зло. Будто решил нанести Гураму всё, что не позволили причинить водиле КАМАЗа. По-эстонски. Никто не успел его придержать.
Гурам дёрнулся, неуверенно махнул лезвием куда-то в сторону, поскользнулся, Андрес врезался в неудачника плечом, оба рухнули в снег. Кинжал улетел в темноту, скребанул камень. Фархад и Сергуня подскочили сразу.
Секунд десять всё смешалось: снег, мат, дыхание, руки, собачий лай, музыка.
Потом вдруг стало тихо. Гурам сидел на коленях в снегу и тяжело дышал. Подгребая к носу багровый снег. Андрес прижимал его за воротник к земле и зло говорил:
— Ты понимаешь вообще, что натворить мог, райск?!
— Андрес, ты как?
— Цел, райск.
— А кровь?
— В нос ему преподал.
Я поднял кинжал. Тяжёлый. Красивый. Не сувенирный. Холодняк натураль. Статья. Посмотрел на парня внимательнее. Тот почти протрезвел от страха.
И тут подошёл отец. Невысокий, плотный грузин в чёрной папахе и старом пальто. Очень похожий на популярного актёра из фильмов: Фрунзика, со спотыкающейся фамилией, — Мкртчян. Шёл он медленно и трагично. Понял сразу: пытается не сорваться.
Отец посмотрел сначала на невесту у ворот дома. Потом на жениха. Потом на подбитого недотёпу в снегу. И только потом — на нас. В глазах сразу всё: страх, стыд, ярость, облегчение.
Я ухватил этот момент: сейчас решается судьба семьи. Потому что, если милиционеры, то есть мы, оформим всё официально — будет: кинжал, угроза убийством, свадьба, алкоголь, протокол. Гурам уедет. Надолго. А если не оформят — все останутся жить дальше с этим внутри.
Отец медленно подошёл ближе.
— Все живы? — спросил тихо.
— Ну, пока да, — ответил я, поправляя лямку автомата.
Мужик закрыл глаза на секунду. Потом посмотрел куда-то вверх, в темноту гор. И неожиданно перекрестился.
— Святой Степан вас сюда привёл…
Никто ничего не сказал. Музыка со свадьбы всё ещё играла, но стала тише, спокойнее. Какая-то старая грузинская мелодия. Печальная почти.
— Старики рассказывали… — медленно продолжал отец. — Когда сель шёл с гор… святой Степан людей спас… предупредил…
Он посмотрел на меня.
— И сегодня спас.
Потом вдруг нахмурился.
— Подождите… а вы откуда такие? Не наши милиционеры?
— В смысле? — удивился Сергей.
— Наших вызывали. Сказали — перевал замело. Не приедут. К участковому иди. Участковый уже спит за столом.
— Мы из Спитака возвращаемся. В Таллин, — Андрес дышал тяжело, нахраписто, боевито.
И тут лицо старика вдруг изменилось. Не резко. Постепенно. Словно внутри у него что-то отпустило. Он вдруг заулыбался почти по-детски.
— Эй… дорогие… так это чудо тогда…
Он оглянулся на дом, на гостей, на дочь, на сына.
— Видите? Видите, что делается?.. Прямо из Эстонии к нам приехали… с другого конца страны!
Потом ткнул пальцем куда-то в небо:
— Бог вас сюда послал! И святой Степан. Чтобы несчастье от рода отвести!
Гурам сидел молча, опустив голову и хныкал.
— Тебя как зовут, сынок? — Условный Фрунзик повернулся к нашему белобрысому победителю.
— Андрес.
Он растирал лицо снегом.
— Андрес! — Повторил воодушевлённо отец. — Богом, горами клянусь! Первого внука или внучку назовём Андрес! А ты? Вы кто?
Мы опешили. Представились по именам. Такого варианта не ожидал здесь никто.
— Вот, Гурам, смотри, кому ты свободой за глупость обязан! Игорь, Сергей, и…. — Он слегка запнулся — Фархад… А ты детей называть будешь моих внуков, когда наделаешь. Клянись, сын!
Гурам затряс головой, не в силах от стыда и шока произнести важное.
— Его в погреб посадим, — быстро сказал отец. — Остынет. Утром мужчиной станет обратно. Недоразумение вышло, товарищ Игорь.
Я посмотрел на своих. И махнул рукой.
— Ладно. Только кинжал уберите.
Старик вдруг расправил плечи. И почти торжественно сказал:
— Тогда вы гости.
Вновь где-то завилась притихшая в грусть музыка. Её сменила весёлая лезгинка.
— Асса, Гурам! — прикрикнул на сына отец. — И дальше не на понятном.
Гурам вновь закивал, пряча лицо встал и покорно подчинился старшему. Зашли в соседний дом. Свадьбу играли не здесь. Видимо, его владельцы тоже были гостями. Кто-то открыл в полу дверцу. Погреб на время превращался в домашний зиндан. Гурам безропотно принял судьбу.
Дом богатый, двухэтажный, с деревянной лесенкой. В комнате почему-то стоял мальчик в углу. К нам спиной, хотя и повернулся на миг посмотреть, что происходит.
— А это кто? — я кивнул на печального ребёнка лет шести.
— Ай, никто, товарищ командир! — весело отозвался второй мужчина, и тоже в папахе, и длинной, серой бурке без рукавов. — Это ещё Малхаз! Стоит тут понимаешь…
— За что стоишь, Малхаз?
Мальчишка вновь повернулся, грустно отвёл глаза. Отец воспользовался моментом. Вначале буркнул ему что-то на грузинском, но перешёл тут же на понятный нам русский:
— Вот видишь, Малхаз, даже милиция специально приехала увидеть, как ты себя со старшими ведёшь! Смотри какой у командира длинный автомат!
— Не больше твоего ружья! — с огромным старанием и акцентом, парировал малец.
У генацвале поползли наверх брови:
— Товарищ начальник! У меня разрешение есть! Я же охотник. И участковый знает. Знает ведь, Малхаз!?
Прозвучало не то вопросом, ни то угрозой ребёнку за длинный язык. Я лишь понимающе кивнул. Не хватало влезать ещё тут в проверки оружия.
— Если знает, всё в порядке. А за что Малхаз то в углу? — Постарался сам увести разговор от тревожного. Ну, зачем нам сейчас с этим ружьём связываться, а? Одно оно тут в горах, что ли…
— А вот ты скажи ему, Малхаз! — Тут же поддержал человек-папаха.
— На дедушку сказал…
— Вот! — Поднял палец кверху взрослый. — На дедушку он сказал, понимаешь! Дедушка старше тебя Малхаз во сколько лет! Дедушка партизаном на войне был!
— Партизаном? — удивился вдруг Андрес.
— Партизаном! В Белоруссии. Когда война началась он срочную проходил. Их часть разбили и дедушка ушёл в леса. — Перетаптывался горец.
— В леса, это так знакомо… — потянул Андрес.
— Так Малхаз ещё и камнями кидался! А ну, скажи дяде милиционеру!
— Кидался, — голос у ребёнка совсем сник.
— Обещай что не будешь. Или я из Таллина за тобой приеду! — Вдруг припугнул потомка партизана Аускюла. Тот лишь задёргал головой. Не понятно только в какую сторону.
— Обещает, обещает, дорогой начальник! Пойдёмте уже к столу на свадьбу. Устали с дороги, а? — Отец ребёнка старался быстрее окончить не самый удобный разговор.
— У меня по географии всё хорошо. Вы на армян не похожи, — буркнул мальчуган, любитель камней.
— А почему ты решил, что мы армяне? — удивился Фархад.
Мальчишка наконец обернулся. Под левым глазом след от уходящего фингала:
— Потому что всем известно, городок Талин, в Армении. Если от Ленинакана в Ереван ехать. Мы с дедушкой были там раз. Эх вы, милиционеры!
— Так мы из другого Таллина! — отстаивал название Андрес. У нашего чуть иначе, он не армянский. Две буквы «н», две буквы «л».
— Ага, пиши сразу три «н», чтобы наверняка, — сквозь усталость рассмеялся Добрых.
— А если четыре? — поинтересовался молодой сквернослов.
— Если четыре, то с уважением. — Добавил я.
Мы вышли, пацаны остались в доме. Один в углу, второй в зиндане. Теперь, хоть поговорят вместе.
Вошли в дом богаче прежнего. Тепло ударило сразу. После мороза казалось, что воздух внутри можно пить. В большой комнате шумно. За длинным столом сидели человек тридцать. Кто-то играл на гармошке. Кто-то пел. Кто-то спорил. Кто-то уже спал. Я пригляделся. Участковый тут если и был, то не отличить от других. Никого в форме.
— Кто участковый? — спросил из любопытства соседа.
— А вон там смотри, — он кивнул на противоположный край. — Тот, с усами.
Я моргнул. Потому что, все мужики за столом были с усами, и ни один из них как-то особо не выделялся.
— Седой?
— Седой, — согласился сосед. И все с проседью. Миролюбивые лица.
Когда увидели нас, разговоры на секунду стихли. Хозяин громко объявил:
— Сегодня моя дочь замуж выходит счастливой! Потому что эти люди приехали к нам через весь Советский Союз!
Все сразу заговорили одновременно. Сунули в руку стакан вина раньше, чем успел отказаться.
— Нет, оружие… служба… — начал я.
— Какая служба?! — возмутился похожий на Фрунзика. — Сегодня Бог вас сюда привёл!
Все засмеялись.
А дальше, весело и пьяно. Но не долго. Потому что, первым стал клевать носом в вино Андрес. Устал и выпил больше всех. Кубок не пустел.
— Эй, милиция! Почему не едите? — подбадривал отец красавицы-дочери, и зять жениха.
А мы, в ответ налегали на хинкали. Пьяный Аускюла обжёгся бульоном и на время мобилизовался. Держался минут двадцать и нехорошо глотал вино. Потом начал медленно уплывать. Сначала сидел прямо. Потом расслабился. Потом стал смотреть куда-то мимо людей. И вдруг совершенно серьёзно:
— Я сейчас усну прямо лицом в эти пельмени…
Фархад улыбался молча. Добрых приуныл и тоже клюнул носом в тарелку. Кто-то беззлобно засмеялся. Принесли чахобили, харчо, и ещё вина. Горячий суп после перевала ощущался как спасение для души. Всего не съесть. Что было ещё, я не запомнил. Всё время опасался за автомат, потому что, подбегали то и дело другие дети. Задавали непонятные вопросы, и трогали за портупею, за кобуру, за шапки наши и магазин «калаша».
Я не мог расслабиться. Смотрел на дверь, на окна, на людей. Слишком шумно. Слишком много вина. Слишком чужое место. А за окном — горы. Нас занесло снегом на край света.
Хозяин прочитал мысли, подсел рядом. Тихо сказал:
— Не бойся. Здесь тебя никто не тронет командир.
Я посмотрел прямо в глаза и вдруг понял: тот говорит абсолютно искренне. Улыбнулся. Передо мной сидел не просто хозяин, а наш уже друг.
— Дорогой генацвали! — Я сделал неуклюжий, но прощальный тост, — Пусть молодая семья живёт долго и счастливо! Пусть продолжается ваш крепкий род во славу Родины!
Опять заиграла лезгинка. Кто-то ещё трезвый пустился в пляс. Я остановил от участия воспрявшего на мгновение Андреса.
— Ладно, ребята, пойдём спать. Обещали показать где, — стал поднимать я отряд. Мы покушали вкусного и жирного мцвади, огромные куски с запахом дыма.
Потом нас отвели, проводили обратно в дом наказанных детей. Малхаза тут же отпустили. Гурам, продолжал трезветь в погребе и, наверное, впервые в жизни по-настоящему думал о жизни.
Расстелили на каком-то длинном, рудиментном, и жёстком топчане для всей семьи. Повалились туда вчетвером, и не чувствовали тесноты. Прямо в одежде и при оружии. Дверь на засов изнутри.
За окном опять шёл снег. Большой Кавказ медленно дышал во тьме. И где-то под домом в погребе сидел счастливчик-Гурам. — это последнее о чём успел подумать и провалился за остальными в сон.
(в аудиоверсии фоном музыка из «Мимино» Чита-Бритта…).