Дальний Свет Гл. 21. 21 января 1989 года

21 января 1989 года.

Никто утром нас не будил. Дали хорошо поспать. Я не мог взять в толк, или высокое к нам уважение проявляют, или самим не до того. Свадьба кипела жаркая, с эмоциями, почти с кровью.
На улице скрипят двери. Я поднялся, подошёл к окну. УАЗик на месте. Мимо девушка тащит воду. Где-то далеко ругались женщины.
Отворил засов. Кто-то в доме опять жарил. Запах даже сюда. Аромат свежего хлеба, но не только. Ещё дыма, вчерашнего вина. Голова тяжёлая. Рядом, поперёк всего топчана, лежал Андрес. Фархад уже сидел на краю лежанки и молча пил что-то из алюминиевой кружки. Мы приходили в себя.
— Что это? — спросил я хрипло.
— Вчера ещё принесли. — Фархад кивнул на здоровенный кувшин. — Айран какой-то. Позаботились.
— Помогает?
Фархад подумал.
— Не знаю. Но хуже не будет.
Добрых вообще не хотел вставать. Он только натянул шапку на глаза и пробормотал:
— Товарищ командир… давайте останемся тут жить… хорошие люди… баранов заведём…
— Ты сначала себя прокорми, пастух.
Андрес застонал, не открывая глаз:
— Не говорите про баранов…
И тут же сел, зажав рот рукой. Мы едва успели отскочить.
Покинули Казбеги почти в полдень. Потому что наступает момент, когда понимаешь: или тронешься — или останешься ещё на сутки. А оставаться нельзя.
Отец лично вышел нас провожать. Сунул в машину хлеб, сыр, какую-то банку с мясом и несколько стеклянных бутылок, в которых продают молоко. Только здесь был чай. Или коньяк… Долго жал руки.
— Дорога вас хранит, дорогие. И святой Степан.
— Спасибо отец! Будь счастлив и все твои родные. — Приобнял хозяина. От него пахло табаком. — Как там Гурам?
— Эй, Гурама всю ночь тошнило в погребе. — Покачал головой Фрунзик.
Гурам будто услышал, появился и встал чуть поодаль. Трезвый, бледный и очень несчастный. Вид у него был такой, будто он за ночь успел отсидеть лет пять. Раскаяние пришло тяжким похмельем.
А Малхаз уже бегал весёлый и опять кидался чем-то в кур.
— Малхаз! — позвала женщина. — А ну, иди в дом!
Но мальчуган решил попрощаться. Подбежал к Андресу, обещавшему приехать второй раз.
— Вы уедете, но я хотел подарок сделать.
— Да? Какой подарок, малыш? — слова дались вязко, хотелось покоя.
— Вот. — Малхаз протянул Андресу валун размером с лимон или яблоко.
— Что это? Зачем? — Андреса еле заметно качнуло назад.
— Это наш камень с берега. На память. Он хороший и удобно кидать. Дома вспоминать будете горы, а это на память из Грузии.
Он сунул Андресу омытый водой Терека и превращённый в гладкий камень гранит.
— Хорошо, райск. А вот тебе, — Андрес полез в карман, поискал что-то, извлёк железный рубль с изображением головы Ленина. — Купи себе мороженое потом, или просто на память из Эстонии.
— У вас там рубли? — удивился Малхаз.
— Рубли. Везде рубли. — вздохнул Аускюла, — и немного, финские марки. Но у меня их с собой нет.
— На марки мороженое не купишь, — мальчишка не был в печали.
Андрес сунул валун в карман. Выкидывать прямо тут, как-то неудобно перед мальцом.
Двинулись. УАЗ медленно пополз вниз через Дарьяльское ущелье. Днём горы выглядели ещё страшнее. Ночью хотя бы не видно, насколько всё огромное. А тут — скалы, обрывы, ледяной Терек внизу, камни, снег. И дорога. Тонкая. Как царапина.
Андресу становилось всё хуже. Сначала он молчал и только тяжело дышал. Расстегнул воротник, снял галстук, сунул в карман. Попросил остановиться. Потом перестал просить. Он просто внезапно стучал кулаком по панели:
— Стой!
Фархад тут же бил по тормозам. Андрес вываливался наружу и долго, мучительно страдал над краем дороги. Мы сидели внутри и мрачно ждали. Помочь тут невозможно. Добрых отворачивался к окну. Я делал вид, что проверяю автомат. Фархад терпеливо смотрел вперёд. Потому что когда взрослому мужику так плохо — остальным тоже становится не по себе.
Наконец Андрес вваливался обратно. Белый как мел.
— Живой? — спрашивал я.
— К сожалению. Лучше пристрелить, райск.
— Типун тебе на язык.
— Типун? — в красных глазах альбиноса жалость.
— Это прыщик такой. Эх, ты герой… — Почему-то стало его немного жаль. Не из-за похмелья. За то, что лезет вперёд сломя голову. И надо сказать, несмотря на характер, удачлив. Там задержал, там морду набил, здесь нашёл, и не пролил своей крови.
Мы качали подвески и тащились дальше.
Потом появилась отара. Сначала показалось, что дорогу просто засыпало грязным снегом. Потом снег зашевелился. Сотни баранов медленно текли по ущелью сплошной живой рекой. Серые, мокрые, тупые. Некоторые смотрели прямо в фары с выражением глубокой внутренней пустоты.
Фархад затормозил.
— Всё, приехали.
— Мигалку включи, и потихоньку… — хрипло предложил Андрес.
Фархад улыбнулся:
— Не поможет.
— Почему?
— Потому что барану всё равно: милиция ты или бульдозер. Надавишь их медленно в ковш или под ментовское колесо. Хоть ты министр, им глубоко нет дела. Они же, бараны.
Мигалка лениво завертелась над крышей. Отара даже не заметила. Бараны обтекали УАЗ со всех сторон. Тёрлись боками о двери. Кто-то боднул помянутое колесо. Кто-то просто стоял и думал свою баранью мысль. Чабана не видно вообще. Только далеко впереди двигалась какая-то фигура в бурке.
— Они все такие тупые или от природы? — спросил Добрых.
— Это стратегическая защита, — сказал Фархад. — Умных тут съедают первыми.
И именно в этот момент Андрес вновь резко дёрнул ручку двери.
— О-о нет… — успел сказать я.
Аускюла высунулся наружу. И сблеванул точно на кавказскую овчарку. Вот же совпадение! Сотни баранов, но попал на собаку-пастуха! Пёс шёл рядом с машиной совершенно спокойно. Огромный. Лохматый. С жёлтыми глазами. Настоящий волкодав. И тут сверху на него обрушилось содержимое желудка эстонского милиционера. Собака даже не сразу поняла, что произошло. Она остановилась. Медленно подняла голову. На морде такое оскорблённое выражение. Потом пёс рявкнул. Не залаял даже. А именно рявкнул. И бросился к двери.
Андрес с воплем попытался захлопнуть её обратно, но овчарка уже сунула морду внутрь. Щёлкнула зубами. Я ткнул прикладом ей в нос. Псина отлетела назад, взревела ещё громче и стала прыгать вокруг машины, скаля зубы.
Отара дёрнулась вся сразу. Как косяк рыбы. Бараны шарахнулись в стороны. Кто-то заблеял. Кто-то полез на скалу.
Добрых заорал:
— Только не стреляйте! Обвалы…
Где-то впереди раздался бешеный голос чабана. Через минуту к нам подбежал маленький и щуплый горец в бурке и папахе. Запыхавшийся. С палкой. Он сразу начал махать руками:
— Ай-ай-ай! Простите, товарищи! Простите! Не надо выходить сейчас! Потерпите немного! Он молодой ещё! Глупый!
Овчарка продолжала рычать на Андреса с видом человека, который запомнил врага на всю жизнь.
Андрес медленно вытер рот салфеткой. Посмотрел на собаку.
— Слушай… — сказал он устало. — Ну извини, райск.
Пёс не простил.
Чабан наконец разогнал отару, и мы не спеша двинулись дальше.
Вскоре показалось ещё одно маленькое село. Совсем крошечное. Фархад посмотрел на дома и сказал:
— Азербайджанское село .
— Здесь? — удивился Добрых.
— А что такого? Тут азербайджанцы живут, там осетины, где-то армяне, где-то грузины. Это же Кавказ. Все друг друга знают. — Фархад улыбнулся, продолжил — женятся, торгуют, строят, ругаются, живут в общем рядом. Естественность мира.
И правда, а что такого? Горы. Снег. СССР. Люди живут где живут. Из труб поднимался дым. Во дворах бегали дети. Какая-то старуха в платке спокойно несла воду. Мужики чинили грузовик.
Немного погодя тоннель. Чернеющий путь внутри скалы. И будто гора эта нас проглотила. Внутри желтоватый тусклый свет. Встречные огни, мокрый бетон. Смотрим в окно, вдыхаем миг. Позади прошлое, впереди будущее, а мы между, в этой долбаной горняками кишке. Потом опять крутизна и пасмурный свет.