Линия

Дорогой друг, наш век, который начался сначала кажется прелестно и сулящий процветания для всех божьих тварей, как ты знаешь, обернулся событиями, несущими смерть. Чума, которая сейчас терзает всю Европу, а возможно и не только докатилась и до наших мест. Я заточил себя в своей убогой хижине и внимая к всевышнему уповаю, что напасть пройдет стороной, а если нет, то знай, мой дорогой друг, что бытность наша и в этом мире не пройдет даром и все мы составим великое население совершенного мира. Надеюсь, что ты прочтешь, когда ни будь мое письмо.

Мой дорогой друг, рад что ты прочитал мои предыдущие письма. Чума, унесшая многие жизни и ставшая спутником нашего существования, кажется пошла на нет. Но ты знаешь, что не разлучны дочери смерти. Это чума и война. Война, начавшаяся в нашем королевстве, думаю, будет не долгой и протестанты поймут, кто в истинном лоне пребывает. Но в свою очередь, друг мой, понимая, что коснуться она может любого, советую уповать на всевышнего. Верь, наши жизни не пройдут даром, и мы все возродимся в прекрасном мире.

Дорогой друг мой, был я принят, или взят, в наш воинский отряд. Ты знаешь к ратному делу не имею я талантов, однако понял, что колоть и рубить не является здесь главной задачей. На любой войне главная задача выжить. И порой от физической мощи не зависит. Понимаю, что от духовной составляющей должно зависеть все, но порой выживают совершено низшие души. Возможно божьим предопределение. Дабы, лучшие были призваны пройти сквозь райские врата, а твари грешные остались на земле, а дав и воспитав потомство, могли сквозь поколения приблизиться к тем лучшим, что сложили голову. Однако, я, миновав попадание ядер и стрел, нашел себя как полкового писаря. У нас нет грамотных, вернее были, но они стали числиться в убитых. Я же один, кроме командира, умею писать и считать.

Мой дорогой друг, вот уже почти полгода как я командир нашего отважного отряда. Состоит он из прекраснейших людей. Мы прекрасно воюем с врагом, нас боятся, и слава воинская разносится далеко. Как я уже писал в нашем отряде нет не одного человека, умеющего писать и читать, ну кроме меня. И как бы то ни было странным люди в своей первозданной умственной простоте прекрасны и чисты духом.
Мой дорогой друг, я слава всевышнему, жив. И несмотря на ранение, от которого до сих не могу оправится, продолжаю общаться с грешными людьми. В нашем отряде появилось несколько человек владеющих искусством живописи. Они состояли при одном из известных художников, но, когда враг захватил их не большой городишко, разграбил мастерскую и убил наставника, они пристали к нам. Я посылаю тебе рисунок одного из них. Ты видишь летающих ангелов в доспехах. Один из оных похож на меня. Мы далеки от ангелов и чем больше длиться сия война больше сия пропасть. Признаюсь, идеалы мои все меньше и меньше и теряю я веру во все что составляло меня.

Мой дорогой друг, я нахожусь практически в предсмертной агонии. Письмо это диктую своему   ученику. Я обучил его грамоте и передал те скромные знания, каковыми сам обладал. Ранение, о котором я писал тебе прежде, продолжило свое влияния на весь мой организм и вот я на пороге смерти. Одно хочу сказать, смерти я, не смотря на тяжелые страдания, каковых не описать и разочарования в этом мире, продолжаю бояться. Но мне так же как ты знаешь, всегда было любопытно. Любопытство двигало меня те годы что я жил. Любопытно мне так же изведать существо после смерти. И это любопытство облегчает мне страдания. Я разумеется после того как преставлюсь перед всевышнем, расскажу, что будет дальше и попытаюсь так или иначе прислать весточку. А если нам будет вскорости суждено встретится, то с удовольствием буду тебе наставником …

Я рассматривал отпечаток последний, на котором был выгравирован этот текст. Набор гравюр пришел в наш музей с очередной пачкой макулатуры. Найден где-то в подвалах Нюрнберга. Если картины холсты еще кто-то пытается доставить аккуратно, то гравюры сваливаются в пачки. Это еще я попросил. Так бы просто бумагу на самокрутки пустили. Помню, как в империалистическую обратил внимание, что рядовой рассыпал табачок на красивой бумажке. Это оказалась прекрасная гравюра с видом Петербурга. Отобрал бумажечку в обмен на сигареты.  Тот счастлив был. Однако сейчас думаю не лучше, поэтому пачки, доставляемые из Германии и завязанные верёвкой, завалили все помещение.
Наш отдел гравюр крупнейшего в стране музея, где я работаю, называют пунктом приема макулатуры. На меня как на главного организатора злобно смотрят. Надо сказать, что процентов девяносто так и есть. Можно пускать если не растопку, то оклейку. А вот еще десять и вправду мировая ценность. Десять процентов это очень много.
Эта серия гравюр подмокшая и со странным резцом привлекла мою внимание сразу. Немецкий я знаю плохо, и не люблю, хватило мне австрийского плена еще в империалистическую.  Однако, кто же решил запечатлеть картины, окружающие автора посланий?  Возможно те рисовальщики из отряда. Или тот загадочный друг. Адресат писем, а может они все после той войны встретились.
Райские врата или вход в некую пещеру я внимательно вглядывался в линии рисунка, какой странный штрих будто ведет куда-то. По лабиринту. Рисунок сделан одной непрерывной линией, изменяющей свою траекторию. Я стал крутить бумагу следя за траекторией, голова начала кружиться я чуть не свалился со стула.
Ещё раз посмотрел на лежащую гравюру пытаясь не цеплять взглядом линию бесконечного штриха. Вот она без текста. Райские ворота.
Напоминает одного мастера. Что ж я полез смотреть его работы. У нас имелось пару его листов. Он чрезвычайно редкий как я понял.  Техника похожая на то что я видел. Но кажется не он. Значит это тот ученик гравера записал.
А кто же тот друг, которому были адресованы те письма?
Ну что ж за давностью лет получается, что это я. Интересно за всю историю существования этих работ кто ни будь озадачивался тем же вопросом или они просто лежали сначала в какой-либо мастерской, а затем в лавке. Потом в доме, в музеи ну и тог далее. Я разложил листы и просмотрел еще раз. Перевернул на обратной стороне водяные знаки. Филиграни. Бумага на которых печатали чаще имела водяные знаки. В углу стояла печатка неизвестного частного собрания.
Еще раз рассмотрел рисунок линии.
-Получается это адресованы мне. И я и есть тот самый дорогой друг. Ну что ж получается каждый кто может вчитаться и пройти по линиям резца становится адресатом?
Буквально через неделю к нам в отдел пришла еще одна партия гравюр. Эта партия не напоминала упаковку пачек с макулатурой. Аккуратно сохранённая с специальных планшетов. Ящики опечатанные. Я принял партию под акт, а не махнул головой кидайте в то угол.
Все логично это были гравюры из коллекции Гимлера. Малая толика естественно. Ну что ж работы не сочли этого коллекционера своим хозяином.
Перебирал долго. Уже когда все ушли. А х ты ж. Точно такая же серия гравюр, как те адресованные дорогому другу. То есть мне, как я понимаю.
Выходит, попался не единственный экземпляр. Начал смотреть.  По бумаги судя сделаны они лет на пятьдесят минимум позже, а главное. Я опять пошел по линиям и на сей раз не какого эффекта. Странно вроде бы с той же доски или кажется нет. Доска отличалась. Кто же не поленился копировать тогда и почему не удалось.  Я еще раз сравнил оригиналы и копии. Да волшебства оттиска нет. 
Ну что за меня распорядились. Подлинники я не стал оставлять в фондах. Ну что делать, человек слаб, а порой наши слабости являются и нашими сильными сторонами. Не факт, что, находясь в запасниках эти оттиски принесут больше пользы человечеству, чем находясь в моем собрании.
Однако мне тоже есть, что написать. Типа мой дорогой. Кто? Короче. Война и многое с ней связанное миновала. Даже та блокада, которая кажется не имела конца ушла, хотя время все равно голодное, но невероятно индексное на художественные артефакты каковых в городе где я проживаю появилось в доступе невероятное множество. Прикидываю кто бы и когда смог читать это мое послание. Возможно прочтешь ты его в благое время.
Я сам не заметил, как моя стилистика стала соответствовать авторской.
А может будешь читать в период испытаний, -продолжил я послание.  Ну что ж надеюсь, что линия творца должна сделать и этот штрих. А ты его исполнитель, как и судьбы многих составляющих гравюру этого мира.
Во как я закрутил. Раньше литературным талантом не отличался. Возможно этот странный рисунок –лабиринт, от которого у меня до сих пор болит голова, повлиял.
Хорошо, а тогда отпечаток с той доски. На которой нашими судьбами вырезана картина. Кто их делает и, кто смотрит.
Я еще раз перечел свой текст. Ну а достойному тексту- достойная иллюстрация. Набрал своему другу Саше. Выдающийся художник-график, надо сказать.
Тот сразу заинтересовался и вскорости был у меня. Я выдал ему изначальные творенья и предложил также последить за линяниями на них. Может на меня только действует. Но Саша был в ощущениях почти тождественен со мной. Голова не закружилась, но рисунок интересный уникальный. Он менее чем я склонен к эзетеричко-мистичеким припадкам. Хотя тоже был контужен, правда меньше чем я за две войны.
Набросок, который он вскорости представил меня обрадовал. Вид нашего послевоенного города, емкий и рисунки с элементами готики.  Не буду сыпать дешёвыми эпитетами. Достойная работа. А что можно будет выпустит серию писем с иллюстрациями. И не только эти. Надо будет походить по знакомым и пособирать письма недавние. Многие вернулись из эвакуации и у них есть письма тех, кто остался в городе, при чем на всегда. Текст обогатить иллюстрацией и прекрасными картинами времени. Мы это долго обсуждали с Александром. Любуясь на законченный первый эскиз с моим текстом.

Мой дорогой друг по счастливой случайность мне по наследству достались некоторое собрание гравюр. Его просто на просто тетка, редкостная обормотка забыла на антресолях и поэтому не продала это за копейки, как многое из того уникального что у неё было.
Одно из этого собрания серия редких или, красивей сказать, редчайших листов семнадцатого века. По сути письма с иллюстрациями. Текст с трудом, но перевел.  Изображения на первый взгляд простые, но если вглядеться в линии, то начинает болеть голова и туда же лезут какие-то мысли о хитрых рисунках наших судеб на какой-то страной картине мирозданья. Она на мой взгляд действительно странная. Тем более если глядеть на, то что происходит последние шесть лет. Впрочем, посмотрев эти работы я еще раз вернулся к мысли, что мы не на столько уникальны в том безобразии котором живем. А на листе середины двадцатого века с видом нашего города мирного и с текстом деда, который написан очевидно под впечатлением тех же строк, создается   впечатление о возможности законченности периода войны. Хотя времена тогда вроде тоже были не из легких.
Всматриваясь в лабиринт линий мне так же захотелось от себя добавить в собрание лист. Или точнее от нашего времени. Приятно ощущать себя его представителем. Художником выступит мой друг Мурад. Изобразит там не знаю. Небо с беспилотниками или готическими ангелами, глушащими дроны из иерихонских труб. А может просто персонажи и виды.
Картинки надо будет отпечатать. Конечно, в наше пиксельное время аналоговый- бумажный носитель пристыжён витком цивилизации, но мне почему-то кажется, мой дорогой друг, ты который спустя определённое количество лет будет смотреть наш скромный труд, ты должен быть заколдован линией штриха именно на бумаге. С экрана, при чем любого, такого эффекта не будет. Если конечно не додумаются внедрить изображение в наше сознание минуя органы чувств. Но посмотрев эти работы мне кажется, что это уже было создано.