Агата крестова. пролог

ПРОЛОГ

Какой же ты писатель,
Ведь у тебя нет книг!
И душ ты не спасатель,
Не мэтр, а ученик!

И книга без писателя
Себя не сочинит,
И Ева без Создателя
Адама не пленит!

Неразлучима пара
(Не пара пустяков!) —
Из губ трубит фанфара,
В груди горит любовь!


ЧАСТЬ 1. Ресторан

В шикарном ресторане Дома Литераторов благоухало мясом и ананасом, коньяком и табаком — но под всем этим, тонкой нитью, тянулся запах жжёной бумаги. Никто не обращал внимания. Все знали: в русской литературе всегда что-то горит. Или будет гореть.

За круглым столом пировали девять писателей.
Пушкин, Достоевский, Чехов, Гоголь, Лермонтов, Маяковский, Есенин, Булгаков, Лев Толстой.
Скатерть давно превратилась в карту битв: янтарные или алые пятна, крошки, пустая перечница, рассыпанная соль.
Это было не заседание художественного совета, а шумный шабаш обречённых. Все знали, как умрут, но ещё не знал, когда. И поэтому гуляли так, будто завтра не будет. Хотя завтра и не было.
Но Гоголь смеялся и обнимал Пушкина, пытаясь накормить его креветкой. Пушкин отбивался и пролил шампанское на жилет.
Лермонтов только хмыкнул и щедро долил ему.
Мрачный Достоевский тянулся к графину водки, но Толстой перехватил его руку, по-отечески похлопал по плечу и подвинул тарелку с жареными рябчиками: «Ешь, Федя, плоть укрепляет дух».
Чехов, жуя дольку апельсина, подмигивал Булгакову, а Маяковский громогласно требовал добавить оливье.
Скатерть
Есенин разливал напитки.
Гоголь заворачивал в блины чёрную икру.
— Не переживайте, господа, — у меня чистые руки.
— Спасибо, господин Блинов! — улыбнулся Чехов.
— А всё-таки, друзья мои, — вдруг серьёзно сказал Пушкин, отодвигая рюмку. — Что нам заменяет солнце?
— Луна, — усмехнулся Булгаков и вытер слезу со щеки.
— Парус, — буркнул Лермонтов, допивая рюмку Пушкина.
— Революция, — рявкнул Маяковский, кроша хлебную корку в пепельницу.
— Берёза, — встрял Есенин и стукнул кулаком по дубовому столу.
— Дуб, — прогудел Толстой.
— Бутылка, — вздохнул Чехов. — В ней солнце тонет быстрее всего.
— Шинель, — пропыхтел Гоголь и высморкался в платочек.
Пушкин поднял указательный палец:
— Язык. Русский язык. Тот, на котором даже ссора звучит как песня.
Лермонтов поднял бокал. Хрусталь звонко стукнул о тарелку. Все замолчали. И почти одновременно выпили — молча, без тоста.

Есенин вдруг вскочил и швырнул в Маяковского коркой хлеба. Маяковский взревел, схватил Есенина, поднял над столом, крепко расцеловал в макушку и прогремел:
— Душа нараспашку, хоть и дырявая!
Гоголь засунул устрицу Пушкину за воротник. Пушкин взвыл: «Ты что, Коля, это же не душа — это моллюск!»
Гоголь обиделся: «А душа, по-твоему, не такая же скользкая?»
Все захохотали. Звон бокалов заглушил даже тиканье часов.

У стены стояли две официантки в белых форменных нарядах.
Обе — такие красивые, что посетители оборачивались, забывая про еду.
Блондинка Дуня Дунькина — с лицом ангела, который сбежал с иконы и решил попробовать земной жизни. Светлые волосы, розовый бантик, губы, которые не нужно было красить. Она поправляла укладку и жевала горячий расстегай — соблазнительно, как на картинке.
Брюнетка Агата Крестова — холодная, хищная, с фарфоровой кожей и высоким лбом. Смоляные волосы собраны в тугой пучок. Губы — бледные, без помады, но с той формой, которую художники рисуют всю жизнь и не могут повторить. Глаза — тёмные, как чернила, которыми она писала протоколы. Она прятала руки в карманы передника. Ногти в чернилах, которые не отмывались. И это только делало её не женщиной, а живой гравюрой.
— Сыграй, — шепнула Агата. — Что-нибудь, чтобы они притихли.
Дуня села за рояль. Потёрла ладони о передник — будто собиралась не играть, а лепить пельмени. И ударила по клавишам. Она откуда-то знала каждую ноту. На подставке для нот не было ни одного листа.
В басовых регистрах хрустнул лёд — Зима пнула деку.
Верхние октавы взвизгнули трелями: Весна, пьяная от подснежников, билась лбом о пульт. Дуня вдавила педаль, и Лето рвануло грозой, захлебнувшись в грязных аккордах.
А в районе ля-минор Осень икнула хриплым басом.
Рояль стонал, молоточки били по струнам так, будто это сам композитор, не просыхая, колотил кулаками по крышке.
Писатели замерли.
Рядом застыли бокалы.
Внутри каждого ожидало удивительное трёхслойное вино — белое, синее и красное.
Дуня убрала руки от клавиш.
Тишина накрыла зал.
Даже часы на стене остановились на половине шестого.
Чехов медленно встал и захлопал.
Поднялись все писатели, и зазвучали громкие аплодисменты.
Дуня встала, поклонилась и отбежала к Агате. Та приобняла её за плечи.
Есенин вытер лицо рукавом.
— Зал одеялом накрыла мелодия, в которой времена года смешались, но не взбалтывались, — прокомментировал Чехов.
— Все сезоны подрались и подружились, — добавил Гоголь, — Чайковский — это голова!
— Если отделить голову от тела, получится убийство, — прошептала на ушко Дунька Агате.
— Если добавить голову к телу, получится детектив, который раскроет убийство, —прошептала на ушко Агата Дуньке.
— Чайковский не любил дирижировать, — пробасил Маяковский. — Боялся, что во время концерта отвалится голова.
— Оценивать надо не человека, — скривился Достоевский, — а то, что он сотворил.
— Это наше! — рявкнул Толстой. — Всё наше! Я это ненавижу. И обожаю.
Писатели выдохнули. Встали и не чокаясь выпили.
Лермонтов поставил рюмку и сказал тихо:
— За это можно и умереть. И нужно жить.
Писатели сели и продолжили закусывать осетриной первой свежести.
—  Вообще-то прозвучало четыре отрывка из Вивальди, у Чайковского — двенадцать месяцев, — признался Булгаков варёной свиной голове на блюде. Голова подмигнула в ответ и зажевала лимон в пасти.

Пушкин отставил рюмку, обвёл взглядом зал и, не поворачивая головы, тихо спросил сидевшего рядом Гоголя:
— А в Казани есть кафе, где заказ поллитра пива приносит официантка без верхней части униформы. Голый бюст, как чистый лист!
— Знаю, — хмыкнул Гоголь, не отрываясь от кулебяки на четыре угла.
— И какую из этих двух, вон тех, у стены, ты бы хотел увидеть в таком виде? — Пушкин кивнул в сторону Дуни и Агаты.
Гоголь медленно поднял голову, посмотрел на официанток, потом на Пушкина, затем снова на тарелку.
— Саша, я пишу про мёртвые души, а не про живые тела. Мне достаточно, что они приносят еду и не мешают думать. А если ты так озабочен, спроси у самого себя, что бы сделал твой приятель Кюхельбекер. Наверное, заказал бы сразу две порции, только чтобы на всех посмотреть.
Пушкин расхохотался, хлопнул Гоголя по плечу.
— А ты, Коля, всё-таки монах!
— Я — реалист, — поправил Гоголь и отправил в рот следующий кусок пирога с мозгами.

В дверях показался пожилой метрдотель Кошко. Сухой, как щепка, в безупречном белом фраке. Он поклонился, не сгибая спины.
— Господа, через полчаса закрываемся. Желаете сыграть перед уходом?
— Желаем! — крикнул Пушкин.
— Почему нет? Жизнь — игра! — криво усмехнулся Лермонтов.
— Естественно!  В рулетку! — потёр ладони Достоевский.
— Конечно, Федя, ты ж игрок! — буркнул Толстой.
— Тогда разрешите Вам представить хозяина заведения, господина Бе! — взмахнул рукой метрдотель Кошко.

Откуда-то сверху зазвучал гимн «Боже, царя храни!» и из темноты появился лысый господин Бе. Точно глыба льда. Белый сюртук, белый жилет, белые перчатки. Лицо гладкое, без единой морщины. Глаза — узкие щели, в которых тонул свет люстр.
Cел на десятый, пустующий с начала вечера стул. Положил на пустую тарелку револьвер. Холодный металл глухо стукнул о ещё теплый фарфор.
— В обойме десять патронов, — сказал он спокойно, вскинул пистолет к потолку и выстрелил.
Грохот, будто мощными ладонями, ударил каждому по ушам. Сизый дымок поплыл над столом. Гипсовая пыль посыпалась на скатерть. Один крошечный осколок упал в рюмку Толстому. Лев Николаевич спокойно выловил его пальцами и бросил под стол, не проронив ни слова.
— Девять. По одному на каждого.

Гоголь дёрнул плечом:
— Вы блефуете.
— Проверьте. Ну, кто самый смелый, рыцари круглого стола? Или вы в руках ничего тяжелее пера не держали, что ли? Ну, что — вам слабо? Или мне считалочкой назначать счастливчика?

Булгаков побледнел.
Достоевский, наоборот, выдохнул.
Писатели переглянулись.
Чехов медленно протёр пенсне.
— А Вы сами-то стрелять будете?
— Я оплачиваю этот банкет и наблюдаю за вашим поведением. Кому повезёт — умрёт здесь. Кто выживет — будет писать то, что я скажу. Всегда.

Тогда вскочил Пушкин, оббежал стол и встал перед господином Бе.
— Поэт служит лишь искусству!
— Переходите на службу народу. То есть его законному представителю.
Не придумывайте то, что не надо. Не возбуждайте людей критиковать, уезжать и бунтовать, славьте отечество наше свободное  — и будет вам награда! Это тебе, Пушкин!

Господин Бе достал из-за пазухи увесистый конверт и протянул поэту.
Гоголь отвернулся.
— Я пою моё отечество! — развёл руками Маяковский.
— Вова, ты тоже кончишь плохо! — спрятал лицо в ладонях Есенин.
— Саша, не бойся, я за тобой! — кивнул Лермонтов.
— У вас нет выбора! — прошептал господин Бе так, что услышали все.

Пушкин взял конверт и спрятал во внутренний карман. Схватил револьвер. Взвесил на ладони. Пистолет был тяжёлым, как том романа «Война и мир» в кожаном переплёте.
Дуня замерла с открытым ртом. Агата сжала край подноса так, что побелели костяшки.

— Умирать в ресторане без публики — дурной тон, — вздохнул Чехов.
Пушкин посмотрел на Бе. Потом перевёл взгляд на Агату. Одну секунду. И кивнул коротко, как секунданту перед дуэлью.
Ствол холодно коснулся кожи. Палец побелел на курке.
И вдруг навёл пистолет на господина Бе.
— Пушкин, щукин сын, у тебя есть честь?
— А у Вас совесть имеется? — встал Булгаков.
— Саша, не играй со злом! — поднялся Толстой.
Внезапно оказавшийся сзади Кошко подпрыгнул и так надавил на плечи Булгакова и Толстого, что оба сели.
 
— Пушкин, крути уже барабан! — махнул рукой господин Бе.
Агата напряглась, Дуня прикрыла рукой открытый рот.
Пушкин поднял револьвер. Рука задрожала. Губы зашевелились. Он медленно поднёс ствол к виску и нажал на курок.
Щелчок.
Люстра погасла, как солнце русской литературы.

В абсолютной темноте кто-то всхлипнул. Звякнула упавшая вилка. Запахло порохом и чернилами. И наверху послышался шелест тысяч переворачиваемых страниц.

Свет зажёгся резко, как в операционной. Зал был пуст.
На девяти стульях никто не сидел, словно их никогда не занимали. Десятый отодвинут. Револьвер — на скатерти. Рядом — чернильное пятно, напоминающее очертания виселицы.

Агата вырвала у Дуни салфетку и написала на ней: «2 писателя — 2 символа. 2 следователя — 2 вопроса». Пальцы дрожали не от холода — от ярости. В ресторане было жарко, но руки леденели. А строка легла ровно — будто кто-то водил её рукой. В конце фразы карандаш хрустнул и сломался пополам. Агата швырнула его в пепельницу.
— Кто автор, а кто — лишь чернила на пальцах, — вздохнула Дуня.
— Для меня всё только начинается, — Агата подняла глаза и посмотрела в большое зеркало на стене.
В зеркале отражалась другая женщина. Старше вдвое. Тот же профиль, те же чернильные пальцы. Но взгляд хищней, а волосы седые у корней. Улыбка холодная, как лезвие гильотины. А на заднем плане едва колыхалось белое полотнище с красным крестом.
— Это леди Агата Кристи, а за ней английский флаг, — шепнула сбоку Дуня и откусила половину ватрушки.

Женщина в зеркале усмехнулась:
— Пиши. Или я напишу за тебя и вычеркну тебя из истории.

Агата моргнула. В зеркале снова была она. Уставшая после сегодняшних трудов, но не убитая. И вдруг поняла: правда — это не то, что случилось. Правда — это то, что ты пишешь. Даже если за это платишь собой. И поэтому все протоколы лгут, а романы говорят правду.

Метрдотель КошкО из полумрака сделал шаг вперёд.
— Кто отражался в зеркале?
— Эталон, соавтор или конкурент — не знаю, — вздохнула Агата.
— А эти гости-господа чем отличились?
— Веселились, хотя походили на мудрецов или художников, — пожала плечами Дуня.
Кошко посмотрел на пустые стулья. Достал блокнот, что-то записал и улыбнулся.
— Крестова, а что ты делаешь сегодня вечером?
— Роман про не последнего императора пишу… и больше ничего мне не надо.
— Что ж… Славно поработали, девочки. Идите домой. Это розыгрыш. Ни один классик не пострадал.
Официантки кивнули и побежали переодеваться.

Кошко сунул блокнот во внутренний карман, подошёл к телефону, снял трубку и доложил:
— Господин Бе,  Крестова и Дунькина в игре.

Свет в зале погас. Теперь — надолго.

***
АНОНС
7 ноября 1990 года. В подмосковном городке Чистоплюйске частные сыщицы Агата и Дуня расследуют убийство Чернова. Сначала по заданию Кошко. Потом для господина Бе, но уже в других обстоятельствах. Появляется Белкин. И заказ готов.
________________________________________

ЧАСТЬ 2. Чистоплюйск

Агата наморщила нос, открыла глаза. На подушке — мокрое пятно. Она тронула его пальцем — пахло не солью, а чернилами. Будто она плакала не глазами, а текстом.
Свалка горела третий день. Пожарные не ехали — в Чистоплюйске тушили только то, за что платили. Встала с кровати, шагнула к окну, ударилась коленом о тумбочку, рванула штору — кольцо отскочило — вдалеке плясало оранжевое пламя.

На тумбочке фотография: трое мужчин в милицейской форме у кремлёвской стены. Белкин, Чернов, Кошко. И рядом она — в форме, с глазами, которые ещё умели верить. То дело закрыли. Её уволили в день рожденья Ленина.

Рядом — зажигалка. Агата чиркнула, но прикурила не сигарету — уголок вчерашнего черновика. Бумага вспыхнула, пахнуло горелым воском и детством. Она затушила пальцами, не обжигаясь: привыкла.

В треснувшем зеркале — давно не комсомолка, но всё ещё спортсменка. Поэтому красавица.
На мгновение показалось, что оттуда смотрит седая старушка. Агата протянула руку к стеклу. Пальцы коснулись холодной гладкой поверхности. На зеркале проступили слова: «Ищи убийцу. Найди себя». Агата отдёрнула руку. На стекле остался синий отпечаток пальцев. Старушка в зеркале подняла голову, посмотрела на Агату и улыбнулась. Агата моргнула. В зеркале снова была она — молодая, злая, живая. Но на стекле всё ещё виднелся синий след. Агата сжала кулаки вышла из зала, но странный холодок пробежал по спине: интересно, сколько времени я уже пишу эту историю? Или это она пишет меня?
Выпила стакан живой воды.

Дуня, соседка сверху, влетела без стука. Светлые волосы собраны в хвостик, утянуты розовым бантиком.
— Опять дверь нараспашку? Собирайся, поехали.
Дуня протянула конверт.
Агата вскрыла его ногтем. Тысяча рублей, скомканных. Записка: «Социалистический, 9. Труп. Жду. Кошко». Буквы «К» продавили бумагу насквозь.
— Ты же это прочла под лампочкой?
Дуня посмотрела на обои, отошедшие у косяка, и надула щёки.

Агата надела синий спортивный костюм, потёртый плащ, резиновые сапоги. Пальцы нащупали на шее материнский серебряный крест.
—Талисман? — спросила Дуня.
Агата спрятала под майку: «Напоминание. Крест — это плюс, когда складываешь». В правом кармане плаща лежала сломанная авторучка Чернова. Золотое перо погнуто. Она носила её не как память. А как гирьку, чтобы не всплыть, когда совесть тянет на дно.

Подруги вышли на лестницу, где пахло капустой и сыростью. На стене кто-то написал карандашом: «Продам совесть, дорого». Ниже — другим почерком: «Даром не надо».

***
«Москвич» завёлся с первого раза. Дуня хмыкнула, протянула сушку. Агата взяла, зажала в зубах, выжала газ до отказа.
Чистоплюйск плыл за окнами, как призрак победившего коммунизма.
Бюст Ленина раз в квартал от ветра падал с пьедестала. Старики-коммунальщики ругали капиталистов и устанавливали монумент заново.
Снег лежал на обочинах не белый, а бурый — с вкраплениями мазута и окалины. Деревья стояли голые, как старые зубочистки, воткнутые в мёрзлую землю.
Недалеко от центра ждал открытия недостроенный девяностого года кинотеатр «Октябрь». На афише кто-то изобразил маркером: «Здесь показывают правду. Вход — рубль, выход — бесплатно».
На столбе висел плакат с портретом Ленина. Слово «ОКТЯБРЮ» было оторвано, осталось только «СЛАВА ВЕЛИКОМУ». Рядом, на заборе, кто-то вывел мелом: «Россия без царя — что изба без угла».
По радио передавали, что ночью в местном ресторане поубивались девять криминальных авторитетов. Агата убавила громкость, остановилась и огляделась.

В Чистоплюйске было так много вино-водочных магазинов и аптек, что казалось, жители рождаются лишь затем, чтобы вечером напиться и утром прийти за лекарствами.
Но Агата знала: русский человек не пьёт от слабости, а от силы, которую некуда деть.
В этом городе даже ложь пахла по-своему.
У Кошко — табаком и мятой.
У Белкина — перегаром и страхом.
У Чернова — остывшим чаем.
Агата нюхала воздух, как собака, и знала, кто врёт.
Эта привычка досталась ей не от природы, а от службы в штатском уголовном розыске, где слова «не знаю» и «не помню» всегда пахли одинаково — одеколоном «Шипр» и страхом перед камерой. Агата не просто читала протоколы. Она вдыхала город, и он всегда врал ей в лицо. Но сегодня город пах иначе. Сегодня он пах кровью и ромашкой.

— Хватит мечтать, подруга, — потрясла за плечо Дуня. — Опять дремлешь и чего-то  сочиняешь. Трогай.
Проливной дождь хлестал по стёклам «Москвича».
Агата встряхнулась, похлопала по щекам ладонями, проморгалась.
— Издатель, которого называют господин Бе, разузнал, что цеховик Чернов сбежал из Москвы и унёс печатные матрицы — коротко бросила Дуня по лестничной клетке. — Нам передали плату за розыск. Сказал, пускать в ход стволы. Вся касса на кону.

***
Тугой руль увёл машину в Социалистический тупик.
Дом номер 9. Двери в подъезд нет. Внутри пахло сыростью и мокрой штукатуркой.
Агата поднялась на второй этаж. Дуня следом. У квартиры номер шесть дверь приоткрыта. Из щели тянуло запахом остывшего чая и типографской краски. Чернов работал в городской газете и всегда пах типографской краской. Пил только остывший чай, потому что говорил, что горячий чай обжигает душу, а остывший даёт ей согреться вместе с тобой.
— Подожди, — шепнула Дуня. — Там кто-то есть.
Агата разбежалась и влетела в дверь ногой — та распахнулась, ударившись о стену.

В кресле у окна сидел Чернов. Чёрная кожаная куртка. Голова запрокинута, рот приоткрыт.
Горло перерезано. Кровь подсохла, потемнела. Агата наклонилась над раной. Края разреза ровные, без рваных волокон. Так режут лезвием опасной бритвы.

На стене кровью: «5:30».
Дуня шагнула ближе. Посмотрела на стену. Буквы кривые, наклон влево.
— Правша притворялся левшой. И это не кровь, а краска.

Револьвер на полу, у правой ноги. На правой ладони пороховой налёт.
Дуня подняла револьвер за ствол — тёплый. Открыла барабан: все гнёзда пустые. Кто-то вынул патроны до того, как положить револьвер.
Агата упала на колени, прижала руку к груди Чернова— тёплый. Отдёрнула. Схватила за плечи, потрясла: «Вставай!» Он не встал. Она ударила кулаком по стене — кость хрустнула.
Дуня посмотрела по сторонам, потом Агате в глаза.
— Не ищи улики, Агата. Ищи, кому выгодно, чтобы чай в стакане остыл быстрее, чем кровь.
Есть такая методика. Матрица ШУРА. Надо найти ответы на четыре вопроса.
Шрам.
Удар.
Ритм.
Автор.

Агата опустилась на корточки. Колени хрустнули.
— Первый вопрос — Шрам. Где? На шее. — покачала головой Агата. — На столе стакан чая, который не допили. Но вода испарилась наполовину. Прошло пять часов. Рядом пепел от дорогой сигареты. Чернов курил «Беломор». В комнате был кто-то ещё.

Дуня посмотрела на руки Чернова. Потом на рану. Потом снова на руки.
— Второй вопрос — Удар. Как?

— Рана справа налево, — сказала Агата. — Чернов левша. Правой руки нет. Убийца стоял справа. Резал быстро. Чернов знал убийцу и не ждал удара. Револьвер на полу у правой ноги — театр. Чернов не мог держать револьвер в правой руке. Кто-то положил его после смерти.

— Третий вопрос — Ритм. Когда? — Дуня посмотрела на ходики, которые застыли на половине шестого.

— Мои часы показывают девять утра. — продолжила Агата. — Вода испарилась наполовину — прошло пять часов. Убили ночью. Часы перевели, чтобы сдвинуть время смерти.

Дуня подошла к окну. Посмотрела на улицу. Снег на подоконнике снаружи растаял только с одной стороны — с той, где стоял стакан.
— Стакан был горячим. Горячий чай стоял на подоконнике, когда за окном ещё шёл снег. Снег перестал в четыре утра. Чернов и гость пили чай до четырёх. Гость ушёл после четырёх. Убил между четырьмя и половиной шестого.

— Четвёртый вопрос — Автор. Кто и почему это сделал? — спросила Агата.— Убийца знал про меня. Хотел, чтобы я нашла это. Убийца не прячет улики — подставляет их. Подставлять улики может только тот, кто знает, как их ищут.
Дуня распахнула окно, перелезла на карниз, провела пальцем по следу, потом резко оттолкнулась назад, влетела обратно, врезавшись плечом в косяк.

Агата достала из его куртки ворох размокших блокнотных листов, где буквы плыли чернильным хаосом. Дуня вырвала блокнот и ткнула в одну из размытых строк.
— Это не бред покойника, Агата. Это манера нашего старого знакомого по кличке Шрифт. Адрес на въезде. Думай головой, мы теряем ритм.

«Москвич» дёрнулся у обочины. Агата выжала сцепление. Под тополем стояла чёрная «Волга». Мотор работал, стёкла тонированные.
Из машины вышли двое. Широкие. Спортивные костюмы. Золотые цепи на шее.
Первый — с монтировкой на плече. Второй перекидывал цепь из руки в руку.
Первый захлопнул дверцу «Волги» так, что стекло задрожало. Второй сплюнул под ноги и наступил на плевок — размазал его подошвой.
— Ну что, красивые, — ухмыльнулся первый. — Поехали кататься?
— И водочкой питаться! — оскалился второй золотыми зубами
Агата посмотрела в зеркало заднего вида.
— Кататься люблю, — захлопала ресничками Дуня. — Но только с подружкой. А вы скажите, где Чернов прячет матрицы.

Первый достал «Marlboro», постучал сигаретой о ноготь. Тук-тук-тук. Закурил.
Второй почесал монтировкой подбородок. Металл скрипнул по щетине.
— Там, где вам делать нечего. Мы их уже продали. Езжайте. Пока целы.
Агата нажала на газ. «Москвич» дёрнулся. Она держала сцепление.

Дуня высунулась в окно.
— Спасибо за приглашение. Но мы пас. И сушки у нас вместо водочки.
Помахала половинкой сушки.
Дуня вздохнула.
— Врут. Не знают, где матрицы.
Агата отпустила сцепление. «Москвич» рванул вперёд.

***
Заброшенная типография встретила их темнотой. Пуля пробила окно «Москвича». Стекло осыпалось внутрь салона. Запахло горелой шерстью и порохом. Агата скатилась на пол. Дуня среагировала быстрее — рванула рычаг, жёстко протаранила чужую машину в темноте и, высунув в окно наган, трижды выстрелила на вспышки. Вражеский огонь заглох.
Дуня вывалилась из машины, перекатилась под грузовик, выстрелила дважды на звук, потом рванула вперёд и выбила дверь ногой. Агата прижала тощего мужичонку коленом к асфальту, наставив ствол в висок.
Скупщик по кличке Шрифт хрипел, глотая водяную пыль:
— Зачем тебе Чернов? Спроси у своей девки. Дуня вчера сама крутилась у его складов. Вас сдали.
Агата медленно перевела ствол револьвера на напарницу. Воздух между ними застыл. Дуня даже не подняла рук. Она посмотрела на Агату с профессиональным презрением коллеги, которая видит плохую работу.
— Текст Шрифта рассчитан на дураков, Агата. Ты веришь первому встречному слову? — Дуня спокойно залезла в карман, достала изорванную страницу из того же блокнота и швырнула её под ноги Агате.
Это была фальшивка — Шрифт пытался стравить их, чтобы подчистить сюжет. Агата нажала на спуск без предупреждения. Ложь была вычеркнута, Шрифт осел в грязь.
Дуня подошла ближе. Её пальцы вырывали листы из блокнота с описанием потасовки и перестрелки на кирпичном заводе.
— Нас водят по кругу, Агата. Это тупик. Слишком много лишнего мусора вокруг него. Избавься от этой грязи, оставь суть.
На самом нижнем, почти прозрачном слое бумаги, который Дуня очистила от клякс, было продавлено только одно слово: «Литера».

***
Магазин встретил их разбитой вывеской. Внутри гулял лишь холодный ветер. Без шума и  пафоса. В глубине тёмного зала, среди стеллажей с пожелтевшими книгами, стоял человек. Его плащ был безупречно, неестественно белым.
— Вы опоздали, Агата, — тихо сказал он. — Чернова больше нет. Теперь я Белкин. Моя история начинается со следующей страницы.
Он протянул руку. Агата молча отдала ему грязный, залитый кровью блокнот Чернова. Белкин спрятал его и положил на полку белоснежный конверт.
— Здесь расчёты издателя. Он нанял вас, чтобы вы нашли матрицы, а потом списали его долги на покойника. Вы должны были погибнуть ещё возле типографии.
Агата посмотрела на конверт. На его чистой поверхности отчётливо виднелся тёмный, свежий след — пятно от краски.

***
Она моргнула. И оказалась в своей комнате.
Запах мазута и пороха исчез. Пахло только дешёвыми сигаретами «Космос». За окном выл всё тот же ноябрьский ветер девяностого года. Агата сидела за сосновым столом, вглядываясь в лист, торчащий из каретки машинки «Москва».

Никакого автомобиля «Москвич» не было. Только звон в ушах от выстрелов — густой, медный — ещё продолжал вибрировать в черепе, словно кто-то ударил в колокол прямо над её ухом. Из-за спины раздались шаги, и Дуня — её беспощадный редактор — заглянула через плечо на испачканный чернилами лист.
— Ну что? Вырезали главу с бандитами? Так гораздо лучше. Издатель будет в восторге от такого финала. Массы купят детектив, а критики сойдут с ума от глубины. — коротко бросила Дуня.

Агата перевела взгляд на стопку листов справа от себя. Весь этот путаный, грязный бред про Чернова, Шрифта и бандитов — всё это было исчеркано её собственной рукой. Она взяла эту пачку черновиков, под одобрительным взглядом Дуни порвала пополам и сбросила в железное ведро у ног.
— Я вычитала последнюю версию. Штампы есть… Но пора публиковать, потому что совершенствовать уже некогда, — улыбнулась Дуня.
— Издатель хотел детективный боевик для вокзальных ларьков? — Агата резко поднялась и посмотрела на Дуню. — Он его получит. Но в финале он прочитает про собственную подлость. Это его личный капкан. Издатель не прячет свои долги — подставляет меня. Подставлять автора может только тот, кто знает, как он пишет. Кто знает про матрицу ШУРА. Кто учил меня думать.

На столе осталась лежать одна-единственная, чистая папка. Из хаоса и вычеркнутых героев родился идеальный текст. Агата заправила в каретку новый, белоснежный лист, ударила по клавише, ставя точку, и вывела на титульном листе: «Беловик».
— Это не моя книга, а его книга готова к печати.
Взяла новый лист. Написала: «Я знаю, кто убил Чернова». Зачеркнула.
— Завтра меня вычеркнут. Но эту строчку — нет.

Агата посмотрела на фото и вспомнила 22 апреля.
Кошко пришёл к ней.
Сказал: «Подпиши. Или я подпишу твой приговор». Она подписала. Чернова уволили. Через месяц убили.
Заказчик знал, что 23 апреля объявят перестройку в Советском Союзе…
Теперь она видела то, чего не замечала раньше. Белкин стоял чуть позади всех. Рука в кармане. На рукаве — чернильное пятно. Те же чернила, что были у неё во рту утром.

Дуня кивнула.
— Тогда пошли пить чай. Завтра родим новый черновик.


***
АНОНС
Достоевский точит топор. Чехов заряжает ружьё. Агата Крестова ловит Музу, которая сводит гениев с ума. Погоня по мокрому Петербургу. Никакого ванильного детектива. Только кровь, чернила и русская тоска по правде.
Кто без оружия — тот графоман.

Приглашаю почитать
https://www.litres.ru/book/leonid-shur/agata-krestova-74019968/
в целом
Ждите следующих глав.