глава Задворки вселенной. отрывки

   До появления в небе устойчивых к падению, редкобьющихся аэропланов, с которых можно было бы бросить взгляд сверху, дома в городах располагались как загорающие на пляжах — где придётся, и жилые кварталы не подозревали о существовании прямых углов. Это потом уже молодая смена прогрессивных архитекторов, окинув с летающих этажерок не спланированную их предшественниками застройку Амур-града, подровняла дома по линейке чертёжного кульмана, заодно распрямив для нужд нарождающегося автомобилестроения кривые дороги и улицы.
   Исток улицы Ясной, высокий взгорок с подточенными берегами,  похожий на выпиленную дождевыми ручьями из большой земли ромовую бабу, остался с тех, доаэроплановских времён, в плане он был круглым. Его, как пельменный кружок, словно выдавили из общего архитектурного теста простым проворотом перевёрнутого стакана да так и оставили, по недосмотру не вписав впоследствии в квадрат. С квадратными землями пельменное возвышение сообщалось пешеходным деревянным мостом и горбатым железным, для некрупного автотранспорта. Начинкой взгорка был бор из карандашных сосен, носивший название улицы.
   В хвойном аромате зелёного бора, весь в лохматых тенях одиноко стоял А и Я улицы Ясной, первый на ней и единственный двухэтажный четырёхквартирный домишко с огромной единицей на стене. Совсем недавно ванькина обитель, а ныне покрашенный ультрарябиновой краской гостевой приют странствующего младенца.
   В то время как сам маленький новосёл с дедом Пахомом ступал на кабанью тропу смысла жизни, из подъезда рябинового дома вышел Лель пригожий, на работника Балду похожий. Задержавшись на крыльце, чтобы торжественно зевнуть, он спросил у полдня по-нерусски:
   — Who do we think we are? - что в переводе означало "Кто же мы есть?", и стало ясно, что трудоустройство совершенно не в его планах.
   Едва державшаяся на ржаных вихрах семинаристская скуфейка напоминала спортивную шапку, по-хоккейному нацепленную на самую макушку, и вместе с пузырящимися на коленках простонародными джинсами и двумя книжками под локтём делала его похожим на безалаберничающего форварда NHL, пренебрегшего финальной тренировкой ради чтения любимого Пушкина. В воздухе галдели птицы и радиоприёмники, на нагрудном кармане синело не отстирываемое пятно от протёкшей шариковой ручки. Не дождавшись от неразговорчивого мира ответа, парняга шагнул с крыльца к деревянной скамейке под большой липой.
   Ушедшая со смены ночь растолкала фару солнца, и горячая аргентинская голова, раззевавшись, всплыла из-за бора с "добрым утром!". Для подшефного мира флоры и фауны её восход был равносилен выходу к детишкам Деда Мороза на новогоднем утреннике. Вся природа хором и наперебой зараспускалась, зацвела, расчирикалась и застрекотала, вдохновлённо поэтизируя по этому случаю. Вся, кроме людей разумных. Хозяйка твёрдых цифр Наука обработала человечество ещё юнцом, поманив к себе цып-цып-цып и покрошив на планету физических законов. Это она, наука, научила смотреть на мир её железными глазами, и восход солнца, потеряв былую прелесть занимающейся зари, получил взамен механику небесных тел, а его издревле золотой свет подменили продуктами термоядерных реакций. Как следствие, из певцов жизни и освежителей вселенского декаданса, из дезодорантов пространства и времени жители планеты Земля безвозвратно переформатировались в распространителей научного склада ума и такого же взгляда на вещи. Но, разумеется, кое за каким исключением, в число которого попал несусветный семьянин серии IV-ДВ, № 703450, по имени Фёдор, по фамилии Дыркин, в жизни города заметной роли не сыграющий, но сам, исходя из внешнего вида, готовый отличиться впоследствии с самой неожиданной стороны. От других граждан Фёдора отличало праздное безделие — он был мыслитель. Специализацией мыслителя являлась охота на Главную Неизвестную, величину мифическую и в домашнем хозяйстве бесполезную. Рыща её по всем умственным закоулкам, Дыркин день деньской размышлял о всяких чепухах, перерабатывая свободное время в труд бесплодный.
   Несмотря на то, что истинное его имя было Федя, самому Дыркину больше нравилось представляться Фредом. Эту манеру он подцепил на двухнедельных экспресс-курсах английского, там же взяла начало тяга к англицизмам в быту, которые курсист синтезировал по поводу и без при каждом удобном случае. Заключительное занятие курса он дослушал вчера, а годом ранее лишился сана в Дальне-Васильевской лавре и был выдворен в мирскую степь за курение на колокольне. В тот день бы тоже всё было ничего, Дыркин уже сто раз так делал, но на ту беду отмечалась Пасха и по лавре с проверкой слонялся епархиальный набдюдатель...