Задворки вселенной. отрывок главы

   До появления в небе устойчивых к падению, редкобьющихся аэропланов, с которых можно было бы бросить взгляд сверху, дома в удалённых городах располагались как загорающие на пляжах — где придётся, а жилые кварталы не подозревали о существовании прямых углов. Это потом уже молодая смена прогрессивных архитекторов, окинув с летающих этажерок не спланированную их предшественниками застройку Амур-града, подровняла дома по линейке чертёжного кульмана, заодно распрямив для нужд нарождающегося автомобилестроения кривые дороги и улицы.
   Исток улицы Ясной, высокий взгорок с подточенными берегами,  похожий на выпиленную дождевыми ручьями из большой земли ромовую бабу, остался с тех, доаэроплановских времён, в плане он был круглым. Его, как пельменный кружок, словно выдавили из общего архитектурного теста простым проворотом перевёрнутого стакана да так и оставили, по недосмотру не вписав впоследствии в квадрат. С квадратными землями пельменное возвышение сообщалось пешеходным деревянным мостом и горбатым железным, для некрупного автотранспорта. Начинкой взгорка был бор из карандашных сосен, носивший название улицы.
   В хвойном аромате зелёного бора, весь в лохматых тенях одиноко стоял А и Я улицы Ясной, первый на ней и единственный двухэтажный четырёхквартирный домишко с огромной единицей на стене. Совсем недавно ванькина обитель, а ныне покрашенный ультрарябиновой краской гостевой приют странствующего младенца.
   В то время как сам маленький новосёл с дедом Пахомом ступал на кабанью тропу смысла жизни, из подъезда рябинового дома вышел Лель пригожий, на работника Балду похожий. Задержавшись на крыльце, чтобы торжественно зевнуть, он спросил у полдня по-нерусски:
   — Who do we think we are? - что в переводе означало "Кто же мы есть?", и стало ясно, что трудоустройство совершенно не в его планах.
   Едва державшаяся на ржаных вихрах семинаристская скуфейка напоминала спортивную шапку, по-хоккейному нацепленную на самую макушку, и вместе с пузырящимися на коленках простонародными джинсами и двумя книжками под локтём делала его похожим на безалаберничающего форварда NHL\бомбардира Ващингтон кэпиталс, пренебрегшего предфинальной тренировкой ради чтения любимого Пушкина. В воздухе галдели птицы и радиоприёмники, на нагрудном кармане синело не отстирываемое пятно от протёкшей шариковой ручки. Не дождавшись от неразговорчивого мира ответа, парняга шагнул с крыльца к деревянной скамейке под большой липой.
   Ушедшая со смены ночь растолкала фару солнца, и горячая аргентинская голова, раззевавшись, высоко всплыла из-за бора с "добрым утром!". Для подшефного мира флоры и фауны её восход был равносилен выходу к детишкам Деда Мороза на новогоднем утреннике. Вся природа хором и наперебой зараспускалась, зацвела, расчирикалась и застрекотала, вдохновлённо поэтизируя по этому случаю. Вся, кроме людей разумных. Хозяйка твёрдых цифр Наука обработала человечество ещё юнцом, поманив к себе цып-цып-цып и покрошив на планету физических законов. Это она, наука, научила смотреть на мир её железными глазами, и восход солнца, потеряв былую прелесть занимающейся зари, получил взамен механику небесных тел, а его издревле золотой свет подменили продуктами термоядерных реакций. Как следствие, из певцов жизни и освежителей вселенского декаданса, из дезодорантов пространства и времени жители планеты Земля безвозвратно переформатировались в распространителей научного склада ума и такого же взгляда на вещи. Но, разумеется, кое за каким исключением, в число которого попал несусветный семьянин серии IV-ДВ, № 703450, по имени Фёдор, по фамилии Дыркин, в жизни города заметной роли не сыграющий, но сам, исходя из внешнего вида, готовый отличиться впоследствии с самой неожиданной стороны. От других граждан Фёдора отличало праздное безделие — он был мыслитель. Специализацией мыслителя являлась охота на Великую Неизвестную, величину мифическую и в домашнем хозяйстве бесполезную. Рыща её, Дыркин день деньской размышлял о всяких чепухах, перетирая на тёрке умственных закоулков свободное время в труд напрасный.
   Несмотря на то, что истинное его имя было Федя, самому Дыркину больше нравилось представляться Фредом. Эту наклонность, как и тягу к англицизмам в быту, которые курсист синтезировал по поводу и без при каждом удобном случае, он подцепил на двухнедельных экспресс-курсах английского. Заключительное занятие курса он дослушал третьего дня. А годом ранее лишился сана в Дальне-Васильевской лавре за курение на колокольне.
   Озираясь назад, и в тот бы день обошлось без последствий, Дыркин уже сто раз так делал. Но на ту беду случилась Пасха и в лавре с проверкой околачивался епархиальный набдюдатель из центра отец Иконопатий, бывший инженер-нефтяник. Мужик хитрый и до проступков остроглазый,он и застукал Фреда с дымящейся сигаретой под Большим Николой, колоколом-благовестом. Ептимьёй отделаться не выгорело, и расстригли отца Феодора за дерзость обратно в Федю Дыркина, выставив в мирскую степь окончательно и бесповоротно. Бархатная скуфейка от тех времён осталась, оказавшись ноской, словно в назидание.
   А поскольку свежевыпертый мирянин ничего другого, как думать о вечном, не умел, то пришлось податья в мыслители и естествоиспытатели себя самого. Это обстоятельство, правда, обуславливалось обязательным визитом в городской ЗАГС с внесением его фамилии в реестр молодожёнов, зато позволяло легко встроиться в гражданскую жизнь без переходных трудностей и потери квалификации. В супруги расстригу взяла подружка по детскому саду Люся, ныне ведущая актриса городского Театра музкомедии, и Дыркин переехал к ней.
   Положив один томик подле себя, второй расстрига подбросил вверх вертушкой и, поймав между ладоней, раскрыл на произвольной странице. Поэтический сборник был на английском и с утра дразнил Фреда охотой опробовать себя в переводе. Немного отлистнув в поисках стихотворения покороче, читатель через пару строк уже раздражённо его захлопнул. В подлиннике автор писал: "светловолосая дева, отчего ты дрожишь..." Дыркин же, как и предупреждал в своих трудах детский писатель Чуковский, ошибочно перевел "рыжая девка, почто ты трясёшься", и, естественно, читать такую бульварщину дальше расхотелось. Всё равно что вечером на скамейке, в гитарной балладе вместо романтичного "Сбей сушняк моих непрух" услышать корявое "утоли мои печали". Переводчик укоризненно покосился на досадный экземпляр. Издание с виноватым видом помалкивало.
   А полдень тёк неторопливо, и было так легко! Бренча звоночком, на оранжевой "каме" со складной рамой через бор шустро прокатил почтальон. Заднее колесо велосипеда беззаботно виляло восьмёркой.
   — Хорошо-то ка-ак! - с восторгом обобщил Фред, обратясь опять-таки ко всем и ни к кому, и ощупью пошарил другую книгу, пятый том семнадцатикнижищной "Физики умозрительных процессов" Пирогова.
   Вторым пунктом за переводом, сегодня в плане был намчен разбор семимысли, явления, о котором ещё страннеющий Ванька рассказывал, пока совсем привет не словил. Отыскав параграф с одноимённым заглавием, Фёдор углубился в научное чтение.
   Дыркина как мыслителя всемирная тьмудрость отоварила умом бестолковым, но удалым. Ни дурень, ни умница, голову совал в любой бурелом, то лбом лягал глухие стены, то с дельфиньей изящностью нырял из предмете в предмет.От школьного обучения на плечах оставалась голова полная познавательных дров, объятых прожорливым кострищем незнания. Дыркин лишь модернизировал её, надев поверх самодельный гиперболоид "Смысл-1", и с его помощью ударился в поиски своей Великой Неизвестной. Какая она, начинающий буровик понятия не имел, однако уныния сей факт на вызывал. В некоторой степени, неведение относительно точных очертаний этой фигуры на длительное время сохраняло чуткость в восприятия главной характеристики — её размеров. Его Неизвестная должна была быть большой, как великое открытие и только такой. Поэтому без боязни проморгать заветную находку, Дыркин стал решительно вгрызаться в шлаковую воронку отмысленного, утрамбованную предыдущими поколениями, жаждя встречи с тем, не зная чем, по расчётам ещё погребённым в её толщах. Искомая величина покуда не попадалась, но как в кимберлитовой трубке алмазного крошева в воронке было полно крох пропущенного, и с пустыми карманами балда из скважины никогда не возвращался, таская оттуда что ни попадя, в основном мысли и афоризмы.

 ...К середине параграфа Фред усвоил (что)...     ...Между строк всё время всплывал образ Ваньки, толковавшего, что семимысль может грянуть как гром или ударить как молния... 
...к концу последнего абзаца с моста раздалось два фа-фа...