Юбилейные вечера

Как-то я слёг от болезни и от скуки стал просматривать в интернете старые юбилейные вечера, начиная с 1981 года. Тогда ещё были живы многие известные артисты и режиссёры, туда приходили сатирики и драматурги, модельеры и критики, поэты и писатели. И вот проглядывая эти старые записи до года 2010 несколько дней пордряд, какие только удавалось найти, я ловил себя на мысли, что в зале и на сцене находились сплошь одни атисоветчики и латентные провокаторы, мерзавцы и предатели. Редко можно было заметить истинных патриотов вроде народного артиста Юрия Назарова. Таких видимо умышленно и не звали. Да и приличные люди к таким негодяям особо не хаживали. С другой стороны, в те времена у кого-то тоже было антикоммунистическое настроение, но с приходом Горбачёва и Ельцина оно поменялось в корне, как у философа Александра Зиновьева. Однако таковых обнаружилось ничтожное количество, в основном такие, как писатель Виктор Астафьев, одурели в своей ненависти к СССР настолько, что все их прежние заслуги оказались просто пшиком. Невозможно теперь читать того же Рыбакова и смотреть фильмы Рязанова, зная, какая мерзость, ложь и подлость жила в них всё советское время. Невыносимо слушать блеющий голос Окуджавы, который захотел лично расстрелять защитников Верховного совета в октябре 1993 года. Но юбилейные вечера продолжались, и на это было невыносимо смотреть. Я перематывал и снова ужасался происходящему. Они все смеялись, обнимались, целовались и от души радовались краху СССР. Шутили над Лениным и «совком» вообще. Над рабочим классом, который оставался верен идеалом коммунизма. Над людьми, которых обрекли в 90-е на нищету, голод, проституцию, бандитизм и чеченскую войну. А в зале ржали Яковлев, Сосковец, и другие бывшие коммунисты и члены ЦК КПСС. Это было омерзительно. А на сцене все друг друга называли: «Аллочка», «Шурик», «Зямочка», Лялечка», «Валечка» и всё в таком же духе. Не было никаких «Зиновий Ефимыч» и «Валентин Иосифович», да и русских тоже почти не наблюдалось. Это было похоже на передачу «Аншлаг», где от бешеного скопления евреев постоянно рябило в глазах. Где все они шутили и говорили о русских, России и русской культуре. Согласитесь, что как-то не по себе, когда про твой народ будет сыпать злобой и ненавистью какой-нибудь чеченец или узбек. Они смеялись не над украинцами или киргизами, а всегда и вечно только над русскими.

Да, при СССР шутки были толковее, качественные, но не злые, хоть и с подвохом да с фигой в кармане. Но в РФ – пошло неприкрытое издевательство. Один Винокур не выходит из амплуа работяги-дегенерата, Хазанов обосрал всё и даже Брежнева, при котором люди жили, как сейчас вспоминается, в золотое время. Шифрин так же, ибо авторы те же. И они вместе с Ширвиндтом кочевали от юбилея к юбилею всего и вся. И тут я задумался над Ширвиндтом, который во всех интервью гордился своим великим множеством учеников, среди которых оказались Андрей Миронов, Леонид Ярмольник, Александр Пороховщиков и какой-то Олешко. Не знаю, как на счёт последнего, но все остальные – это ярые антисоветчики. Я вспомнил, что у Рязанова вечно снималась такая же труппа из ненавистников СССР, вроде Ахеджаковой, Буркова и Басилашвили. Все эти театральные и киношные группировки, на поверку вышли полными антисоветскими людьми после распада Союза. Так кого же они воспитали? Кого воспитал Ширвиндт? Не от этого ли нынешнее кино и театр так кишит бездарностью?

Вот отрывок из интервью сына Ширвиндта и его самого, привожу для понимания методов воспитания:

Александр Ширвиндт: Я верю только в генетику и совершенно не верю в воспитание. Воспитание — придуманная формация, человеческая личность не воспитывается. Можно держать ребенка в строгости или баловать, лупить его или с ним нежничать, образовывать по всем направлениям, но все равно рано или поздно, в том или ином качестве, вылезут гены. И чем воспитанней, образованней, чем больше с детства скрупулезно выстроенный ребенок, тем непредсказуемей дальнейшая катастрофа. А если не вмешиваться, пустить это дело на самотек, все-таки есть надежда, что пронесет…

— Трудно поверить, что вы с Наталией Николаевной занимали в этом вопросе позицию наблюдателей. Хоть какие-то действия по части воспитания сына предпринимали?

Сын: И еще родители на меня всегда орали. Особенно отец. Я привык. Потом, став старше, понял, что орет он только на тех, кого любит.

Отец: Причем чем громче крик, тем сильнее чувство. С людьми же мне безразличными я тих и интеллигентен. А на сына мы орали осмысленно. От безысходности. Другого выхода не было. Временами Мишу и на улицу было вывести некому: бабка слепая, мать в больнице, а папаша валяется пьяный…


Теперь посмотрим повнимательней на сынишку, за что на него орали? Тут не интересная биография этого человека. Она ясна как божий день. Родился у знаменитого богатого папы, прожил благополучную жизнь и в 90 -е тоже, всю жизнь в достатке, холе и неге. В общем, типичный мажор, как Макаревич. Но вот, что любопытно: Учился он в школе отвратительно. Имел двойки по всем предметам, кроме труда и физкультуры. По этим - тройки.

Зато любимым занятием Михаила в те школьные годы было взрывать унитазы в туалетах. Теперь он это называет «протестом» против Советской власти и сражением с системой. Делалось это так: Миша воровал с урока химии реактивы, заворачивал их в газеты и спускал во все унитазы. Через несколько минут мощный взрыв унитазов сотрясал школу, и туалеты выходили из строя минимум на месяц. За эти проделки Мишу Ширвиндта и выгоняли из двух школ. Его постоянно выставляли за дверь, ставили в угол, даже пытались воспитывать линейкой, но все было тщетно. Лишь благодаря заступничеству самого Зиновия Гердта его удалось пристроить в элитную спецшколу, где грызли гранит науки дети партийной верхушки и знаменитостей. Но и там этот мажор умудрился прославиться плохой учёбой и невыносимым характером. Набор достижений, прямо скажем, нетипичный для отпрыска интеллектуальной элиты. Но как-то доучился, а может, закончил со справкой где-то в интернате для дураков.

Затем Щукинское училище, куда Михаил, конечно же, поступил не без поддержки знаменитого отца. Но и здесь его хватило ненадолго. Грянул скандал, который мог закончиться очень плачевно: его отчислили за хулиганскую выходку — вместе с приятелями он сорвал советский флаг со здания института. Дело пахло реальным сроком, но, к счастью, следователь попался душевный и просто пожалел молодых оболтусов. Сам Ширвиндт потом признавался, что всей душой ненавидел советскую власть. Вот оно чё, Михалыч! Но с такой репутацией и «волчьим билетом» на работу его, разумеется, никто бы не взял. Пришлось восстановиться через папу в комсомоле, откуда его попёрли. Потом начались страдания и блуждания. Никто его талант не ценил. Осел при телевидении. Программы вел для «черни, холопов и быдла». Вел и плевался, получал деньги и корежился. Попробовал себя в бизнесе - ресторан с Антоном Табаковым был хилым и нежизнеспособным. Закрылся. Второй - еврейский «Семь- сорок» какое-то время обслуживал близлежащих евреев, но так как клиенты соотечественники оказались очень прижимистыми, пришлось закрыть. В общем, балбес, он и в Африке балбес. Но есть ещё одна деталь, особенно описывающая этого отпрыска аристократии и еврейской интеллигенции. Если не ошибаюсь, это из рассказа писателя Ингвара Короткова:

«Как-то довелось (давненько, правда) сидеть в кафе в Останкино с такими же «наследниками». Миша заскочил на огонек и очень весело рассказал, как они развлеклись на даче известного артиста. Там лично Миша насс...ал в чайник, а хозяин,не ведая этого, поставил его на огонь ( вероятно, не прозрачный чайник был) и решил попить кофейку. И удивлялся, почему кофе плохо растворяется и имеет не тот вкус. Я тогда Мише посоветовал жидко нагадить в кастрюлю в следующий раз и выдать за гороховый суп. И желательно сделать это в родной семье - отец остроумный - оценит. После этого в его глазах я стал быдлом, не ценящим высокие струнки остроумия. Но до мордобоя не дошло - слился..».

Вот такого отпрыска воспитал Александр Ширвиндт, которым гордился до самой своей смерти. Не замечаете ли вы сходство в воспитании учеников Рязанова, Баталова, Германа и остальных? Ведь при первом же шухере многие из них затаились или свалили из России. Кстати, на этих юбилеях сидели все эти Макаревичи и прочие русофобы в огромном количестве. Выходит Гоблин Пучков прав, сказав, что антисоветчик – это русофоб.
- А чем вы можете объяснить ностальгию по Советскому Союзу, которая сейчас столь популярна и даже модна? – спросили как-то Мишку-оболтуса.
- Это же так банально, - отвечал он. - И я ностальгирую. Я был молодой. Никакой ностальгии умной нет, это тупая ностальгия. Тупые люди ностальгируют по Советскому Союзу, по Сталину. Они тупые, мне их обсуждать неинтересно, и они не изменятся. Мне неинтересны люди, которые ностальгируют по кровавым палачам. Тем не менее, тренд на это есть. Это тупость, потому что они внутренне для себя прощают человека, который убивал детей, их мам, бабушек. Говорят: лес рубят – щепки летят. Тупые. Мне неинтересно ни их мнение, ни их точка зрения. Знаете, сейчас ходит такой замечательный мем: «Боже мой, что же вы сразу не сказали, дорогая моя, что вы идиотка? А я тут перед вами распинаюсь. Извините, так неловко получилось. Сразу бы сказали, я бы перед вами не распинался». Вот так убеждать этих людей бессмысленно. Никто их не убедит, они останутся при своем мнении.
То же спрашивали и у Александра Ширвиндта, и вот, что ответил он:
- Меня не удивляет. Рубричка «тоскует по СССР», есть еще бесконечные «рожденные в СССР», «погибшие в СССР» - это какой-то придуманный бренд. Я не про СССР, я тоскую по времени и по себе, и по друзьям… Это люди, которых остались единицы. Это не СССР - это другая эпоха, я тоскую по своему состоянию в тот период со всеми плюсами и минусами. Человек театра скучает не по Советскому Союзу, а скучает по тому, что сейчас накрывается великий репертуарный русский театр. Над намеками смеялись в то время. Все это были аллюзии, фиги в кармане, перелопачивание Островского, Свифта и Гоголя на райком партии. Потом это все ушло.

Понимаете? А ныне они засунули язык в жопу и говорят весьма осторожно. Вот, как объясняет это Константин Райкин:
-  Потому что сейчас всё очень перепуталось. Сейчас очень много мути в жизни, и в головах. Сейчас очень много злобы, и сейчас очень много подмены понятий. А мне важно сохранить театр. Театр моего отца. Сейчас очень много изолгавшихся слов. Ну, слов, изначально высоких, которые сегодня так часто употребляются в низких целях, так, что эти слова не хочется брать в рот.
- На сегодня многие уехали, Гоголь-центр закрыли, Туминас уехал, Серебрянникова нет. То есть в актуальном театре, как и в кино, возник дефицит. Как думаете, российское искусство обеднело?
- Ну, да, обеднело. Ну, талантов, ну как это, как бы штучный товар. Это дефицит, да. Это же люди штучные, это же единицы творчества. Ну, это же громадная фигура, понимаете? зрителю конечно жалко что кто-то уезжает, и мы лишаемся громадных людей, громадных личностей, грандиозных талантов, мастеров, и они невосполнимые.
- Возможно ли сейчас поставить политический спектакль?
- Понимаете в чём дело, сегодня как-то жизнь складывается, что можно ко всему придраться, и опасно может быть вообще всё что угодно. Любое самое праведное заявление может оказаться опасным, потому что кому-то может в голову придёт, что это оскорбление чего-то или кого-то. И что это может оказаться дискредитацией кого-то и чего-то. Но знаете, меня, честно говоря, такой прямой политический театр никогда особенно не интересовал. Меня интересуют всё-таки некоторые образные иносказания.
- Почему все молчат? Почему так мало реакций со стороны общественности, со стороны театральной и киносреды?
- Ну как бы сказать?  Ну, я к этому отношусь плохо. что это запрещают. это Совершенно естественно и однозначно Как сказать? Понимаете, у меня есть дело моей жизни, и я не хочу чтобы меня его лишили. Я руковожу Государственным федеральным театром, но создавал этот театр не Федерация и не Государство, а мой отец. А там работают люди, за которых я несу ответственность. Я не могу их бросить и уехать. Потому что если меня лишат театра, я потеряю смысл жизни, понимаете? Всё будет разрушено. А я не хочу этого. То есть я не совершу каких-то поступков, которые принесут разрушение мне, моим ученикам, коллегам и театру.
- А если вам скажут, например кого-то уволить, какого-то артиста за его позицию?
- Я буду взвешивать. Есть вещи, которые требуют обдумывания. У нас был спектакль «Все оттенки голубого», который шёл восемь лет, с большим успехом шёл, и это очень талантливая пьеса, и там очень хорошо играли артисты. Это хорошо воспринимал зрительный зал. Такая очень острая тема. И я не знаю другой отечественный пьесы, которая так раскрывала бы это серьёзно, открыто и откровенно. Хотя это на самом деле, вообще гораздо более про широкое толкование, и смысл у этой пьесы глубже, а не про гейство. И хотя там по сюжету прямому, так сказать, есть значит такая гейская история. Ну, мы её поиграли, и меня в какой-то момент, когда вышли вот постановления, попросили это не играть. Я сказал хорошо, мы это играть не будем. И мы перестали играть. Это жертва. Это жертва, я считаю, которая возможна. И я никого этим не предал. Есть вещи, которые я не буду делать, понимаете? Хотя я могу многое себе позволить, по части говорения ненравды, если, например, надо с кем-то в личной беседе, какому-то неприятному человеку от которого что-то зависит, сказать льстивые слова, то я скажу. Ничего утрусь. Даже поцелую его, если надо, моё самолюбие это переживёт.  Потому что моё самолюбие находится в театре. И ради театра я готов на всё, как готовы на всё мамы и папы ради своих детей. Но совершать какой-то поступок, который бросит хоть какую-то тень на театр и на имя моего отца, я не сделаю. Ну, есть просто вещи, которые папа мне не позволяет делать, понимаете?
- Понимаю.

То есть, глядя на это интервью, мы видим всё тот же подход советской интеллигенции с фигой в кармане. Это никуда не делось. Если надо – перепишут сценарий, книгу и пьесу. Если возможно, как Рязанов, Любимов и Климов вставят иносказательные аллюзии и ассоциации. Эффект басни известен издревле. Но сегодня времена изменились настолько, что к следствию привлекаются филологи, историки и лингвисты, которые находят у подследственных любые аллегории против власти. Не удивлюсь, если где-то привлекут ещё экстрасенсов, гипнотизёров, астрологов и гадальщиков по картам Таро. Ибо, как утверждал отставной профессор Соловей, власть сама проводит чёрный мессы и приносит жертвы демоническим сущностям. Другой вопрос в элитарности этих «творцов». В том, кто стоит за ними на самом верху? Ведь это не просто Васи и Пети, а люди со званиями и наградами, как Чубайс. И многие из них до сих пор нужны системе, как очумелые пропагандисты против Советской власти. Своей ложью они подрывают идею коммунизма у новых поколений, у них если показывается война, то всегда за солдатом стоит НКВД. Если СССР, то мрачные и серые люди в очередях. Если советская школа, то учителя-тираны, которые давят психику пионеров. Если коммунистов, то все сволочи. Если рабочий класс, то алкаши. Любой эпизод жизни в СССР обязательно опорочен и оплёван, не удивительно, что тот мир дети презирают и не желают знать. В США каждая эпоха в их истории облагорожена героями, даже Дикий Запад, Гражданская война и Великая Депрессия показывается через призму бравого ковбоя Клинта Иствуда, солдата армии северян Кевина Костнера, а нищих бродяг через Кинг Конга и Крёстного отца. Там даже негодяи показываются, как прагматичные бизнесмены, что служит идее капитализма и американской мечте. У нас же полный мрак, ложь и говно на говне. Ширвиндт не зря везде вспоминал, как было хреново в СССР, это был рупор власти. Напоследок ещё одна из его историй, как им было плохо:

«Ах, заграница! Она была для нас только одна — Болгария! Потом их стало уже три. Ближняя — бывшие наши республики, средняя — бывший социалистический лагерь и дальняя — настоящая и вечная мечта всех русскоязычных артистов. И мы, гуляя по Лос-Анджелесу, зажмурившись, как перед прыжком с трамплина, заходили в кафе для бездомных и смело съедали гамбургер с чашечкой мутного кофе, и ничего, не падали в обморок, заплатив пять долларов за завтрак. Тут только ни в коем случае нельзя было умножать доллары на курс рубля, а то получалось, что ты съел за обедом мохеровую кофточку для жены, и обморочное состояние возникало непроизвольно.

То ли дело светлые застойные времена, когда случались запланированные за несколько лет, выбитые с трудом, интригами и личными контактами, редкие гастроли театра в свободный мир. Как правило, делалось это «в порядке обмена». Мы к ним, они за это к нам. Ну, Болгария, Чехословакия, Венгрия — с этим попроще, но иногда случайно возникала Италия. Посредством мистических обстоятельств провинция Реджо-Эмилия вдруг оказалась прокоммунистической ориентации. Сенатор-миллионер тоже хотел коммунизма и, посмотрев, естественно случайно, эпохальное произведение Маяковского «Клоп» в Театре сатиры, решил, что проблема обуржуазивания пролетариата крайне волнует все население Реджо-Эмилии и этот спектакль срочно надо показать в Падуе, Болонье, Венеции и других «провинциальных» городах Италии. Как потом выяснилось, зрительский интерес к Маяковскому в Венеции был несколько ниже ожидаемого, но те несколько человек, которые рискнули взглянуть на Присыпкина с командой, принимали спектакль восторженно, что дало возможность газете «Советская культура» написать о триумфальном успехе наших гастролей. Сколько именно зрителей стали свидетелями триумфа, не уточнялось, да и не в этом же дело, так как гастроли не коммерческие, а коммунист-миллионер, очевидно, шел на это. Морально было несколько тяжеловато, но… Италия, суточные и полные чемоданы тушенки и плавленых сырков выветривали грустные мысли о зрительском равнодушии. Кстати, предупреждения компетентных органов перед выездом о готовящихся провокациях, слежке, а главное — о невозможности провезти через итальянскую таможню живой продукт питания оказались несостоятельными.

Даже обидно, до чего мы там никому не были нужны, и, если не воровать в магазинах по-крупному, никто на тебя внимания не обращал. Что касается продуктов питания, то действительно их пропускали в страну пребывания с неохотой, боясь инфекции. Спасал тот факт, что наши продукты питания, и особенно их упаковочная расфасовка, приводили таможенников в недоумение. Так, например, наш замечательный баянист, впоследствии завотделом культуры МГК партии, вез в футляре рядом с баяном несколько тонких банок шпрот. Сам по себе черный потертый футляр и незнакомый инструмент в нем насторожили таможню, но, когда офицер стал осторожно извлекать из пространства между футляром и собственно инструментом одну за другой плоские металлические лепешки, завыла сирена. Замигало что-то. Прилетевший коллектив был моментально окружен автоматчиками, сам баянист был схвачен двумя дюжими пограничниками, а третий осторожно водил миноискателем по шпротам. Сигнала не зазвучало, и тогда главный таможенник жестами попытался спросить будущего идеолога: что это за снаряды? Будущий идеолог, в совершенстве не владея ни одним языком, также жестами пытался объяснить офицеру, что он это ест. Так как любой цивилизованный человек, взглянув на коробку шпрот, понимал, что есть это нельзя, будущего идеолога попытались арестовать. Тогда решительный солист оркестра неожиданно выхватил маленький перочинный нож, со скоростью звука привычно вскрыл банку и на глазах ошеломленной таможни этим же ножом сожрал нехитрое содержимое минообразной емкости. Главный офицер охнул, испуганно взглянул на огромный коллектив с огромными чемоданами и, махнув рукой, дал команду пропустить дикарей оптом…

Огромный двухэтажный автобус мчал прославленный театральный коллектив по осенней Италии. Было весело, бездумно, раскрепощенно. Вечером прославленный коллектив подвезли к мотелю под Миланом. Мотель, отдаленно напоминавший санаторий 4-го управления Минздрава СССР, был мертв — в нем царило осеннее безлюдье. И вдруг такая неожиданная радость — подъехал автобус с людьми, и моментально вспыхнули люстры вестибюля, зажглись огни на кухне ресторана, с улицы сквозь окна первого этажа стало видно, как застучали ножи в руках поваров, как забеспокоились официанты в ресторанном зале. Коллектив готовился к выгрузке и поселению. «Киловаттники не включать! Убью!» — раздалась команда-призыв Анатолия Папанова, и коллектив потупил взоры. Дело в том, что ведерный кипятильник (в просторечье киловаттник) уже неоднократно срывал зарубежные гастроли прославленного коллектива. Рассчитанный на огромное ведро и подключение, очевидно, напрямую к Днепрогэсу, он никак не влезал в эмалированные кружки, не подключался к сети даже через хитрые переходники в виде двух оголенных проводов, прикрученных к советским спичкам, и, что самое гнусное, замыкал электрическую сеть любого отеля. Возили же его некоторые буйные головы исключительно из-за скорости закипания в любой емкости, куда его удавалось вводить, вплоть до биде.

Итак, прославленный коллектив прошествовал мимо услужливых портье и заискивающих метрдотелей к лифтам и, получив ключи, стал размещаться. Прошло минут шесть, в мотеле прозвучал знакомый звук лопнувшего воздушного шарика, и настала тьма. Зашебуршившийся коллектив выполз из номеров с криками:
— Ведь предупреждали! Нельзя врубаться всем сразу. Что за жлобство!
— Соковнин! Убью! — перекрыл весь гомон властно-гневный крик Папанова.
Очевидно, Толя заподозрил Юрочку Соковнина в баловстве с киловаттником, и теперь прославленный коллектив во главе с Папановым вслепую пустился на поиски гастролера-нарушителя, чтобы изъять нагревающее устройство и наказать, если удастся.

Свет дали не сразу, потому что, как выяснилось, Соковнин вырубил не только отель, но и всю фазу микрорайона. По возникновении света и некоторой стабилизации настроений те, кто ужинает без подогрева (сыр, хлеб, вода из-под крана), спустились в холл и небрежно раскинулись в креслах, ведя интеллектуальные разговоры о том, кто чего съел. В дверях ресторана стоял весь коллектив заведения, включая поваров, и с ужасом непонимания глядел на проживающих. Как! Ни один из шестидесяти трех гостей, приехав вечером в мотель, расселившись, помывшись и спустившись в холл, даже не подошел к двери ресторана и бара. «Инопланетяне!» — было написано на лицах служащих. А из-за их спин пахло жареным: что-то готовилось и, судя по всему, сервировалось.

Ах, гастроли застоя! Рядом с мотелем простиралось свежеубранное поле кукурузы. Артисты утром выходили подышать свежим воздухом, делали на поле зарядку — поклоны вперед и в стороны — с одновременным собиранием довольно обильного урожая кукурузы, так как даже в Италии потери при уборке довольно велики. Милый, добрый и наивный Даня Каданов стеснялся рыться в поле, но в парке культуры и отдыха какого-нибудь Милана, сидя у фонтана с коркой черного хлеба, занимался небольшим change (обменом) с ручными белочками, снующими по аллеям. Местные жители кормили белочек бананами, апельсинами, грецкими орехами. Даня же, увидев в лапах белки очередной продукт, привлекал ее внимание коркой черного хлеба, которая для нее была экзотикой. Белка прыгала к Данечке на колени, тот незаметно отнимал у нее орех или надкушенный банан и ждал следующую жертву.

Только очень дальновидные и серьезные артисты умели правильно подготовиться к долгим гастролям. Например, в голодную Италию. Пижоны, типа меня с Андрюшей Мироновым, делали вид, что не будут крохоборствовать: «Черт с ними, со шмотками! Один раз живем». Все эти пижонские настроения кончались через секунду после приземления, но было уже поздно: есть хотелось, а в чемоданах, кроме кривой палки сухой колбасы, ничего. И начинались муки бродяжничества с протянутой рукой.

Рим! Прославленный коллектив расселяется в пригородном мотеле, где у каждого из «первачей» свой коттедж и лужайка при нем. Коттеджи все не пронумерованы, а имеют экзотическо-ботанические названия: «Лилия», «Роза», «Эдельвейс». Помывшись в «Розе» и откусив копченой колбасы, мы с премьером стали думать: к кому? Выбор был невелик, ибо закон гастрольных джунглей очень суров. Через лужайку уютно светился коттедж «Эдельвейс» — место проживания Спартака Мишулина. Поколебавшись минуту-другую, мы короткими перебежками пересекли лужайку и поскреблись в дверь всегда гостеприимного, но крайне осторожного Спартака.
— Кто? — услышали мы испуганно-хриплый голос хозяина, как будто в далекой сибирской сторожке зимой неожиданно постучали в дверь.
— Спартачок, это мы.
— Одни?
— Одни.
— Сейчас.
Раздался звук чего-то отодвигаемого, потом погас свет, повернулся ключ, и сквозь щель полуоткрытой двери мы протиснулись в жилище. А жилище «Эдельвейса», надо сказать, было удивительно роскошно-уютным. Огромная зала с ковром, камином и телевизором, низкие кресла около лакированного стола, направо — глубокий альков с неимоверно широкой кроватью и вдалеке, за дубовой дверью, совмещенный санузел метров тридцать с ванной-бассейном, биде и двуспальным унитазом. Все это стояло на белом мраморном полу с подсветами. Духота и жара в «Эдельвейсе» были невозможными — все окна закрыты, металлические жалюзи спущены, темные шторы задернуты. Сам гастролер, босой, в длинных семейных трусах и больше ни в чем, радушно сказал: «Ну что, проголодались? А я предупреждал! Пошли!».

Вдали, в центре санузла, горел костер. На мраморном полу лежал кусок асбеста (для изоляции), стояла костровая тренога, висел котел, и горящий экономно сухой спирт подогревал булькающее варево. Рядом находился открытый большой чемодан с исходящим продуктом. Там было все, включая можайское молоко. В данный момент варилась уха из сайры. Хозяин раздал складные ложки и пригласил к котлу. Готовил Спартак незамысловато, но очень сытно. Беда».

О том же рассказывали антисоветчицы Майя Плисецкая и Галина Вишневская. Вы верите этому, что отбирали у белок орехи и обгрызанные бананы? А как же жили за границей спортсмены, артисты цирка и симфонических оркестров? Тоже падали в голодные обмороки и обманывали местных зверюшек? Может, по помойкам лазили? Ширвиндт и Миронов были мажорами, имели большие связи и родственнико, которые могли им помочь с долларами и любой другой валютой. Ведь советский гражданин имеющий разрешение на поездку за рубеж, вполне мог обменять рубли в отделении Внешторгбанка. А по возвращении в страну (предварительно задекларировав валюту на таможне) нужно было в течение нескольких дней сдать ее государству. В обмен выдавались специальные сертификаты, которые можно было потратить в сети магазинах «Березка». В отличие от обычных магазинов с пустующими полками и тотальным дефицитом, в «Березке» всегда было изобилие. Но подобных счастливчиков, кто мог пойти в «Березку», оказывалось совсем немного: как правило, это были дипломаты, моряки, члены партийной «верхушки», спортсмены или артисты. По воспоминаниям Ширвиндта, у Миронова было всё, что появлялось нового и расчудесного. Шмотки, техника, книги, журналы, пластинки и даже BMV была. А откуда, позвольте спросить? «Советские граждане пёрли с собой чемодан консервов, чтобы не тратить драгоценную валюту на еду, а купить что-то из шмоток», – вспоминают сегодня в сети. Но думаю, что без влиятельных связей дело не обходилось. Если добывались через интриги и знакомства путёвки и разрешения на загранпоездки, то таким же макаром добывалась и валюта. А уж ушлые братья-евреи всегда могли указать друг другу, как всё провернуть без особого риска. Нужный человечек всегда найдётся – были бы правильные знакомства и родственники. А у таких, как Ширвиндт, их было предостаточно. Вы только послушайте, что он рассказывает о своей родословной. На этом, пожалуй, всё.