Мы встретимся!

Глава 1. Осада

Тихону выпало родиться в семье художников. Так распорядилась судьба. Впрочем, говорить о судьбе как о категории творческой спорно. Фаталисты утверждают: судьба человека – историческая константа, вписанная в мировой порядок задолго до его рождения. Увы, фатализм ничего не объясняет, он лишь постулирует происходящее и успокаивает нас, когда мы бываем чем-то недовольны. «Роптать на судьбу – дело бесполезное!» - говорим мы друг другу, списывая на фатум очередную неприятность. И всё же попробуем отойти от этой навязчивой формы миронепонимания и посмотреть на мир (на самих себя!) с иной, вдохновенной точки зрения.
Когда Тише исполнилось восемь лет, случились известные октябрьские события 1993-го года. Сейчас мало кто помнит, с чего началась вся эта безумная братоубийственная вакханалия. Указ президента Ельцина № 1400 об упразднении Верховного Совета, восстание москвичей, баррикады вокруг Белого дома и наконец ранним утром четвёртого октября штурм правительственными войсками непокорной «хазбулатовской республики». Тысячи убитых без суда и следствия российских граждан. И в завершение адского спектакля показательный расстрел Белого дома из танковых орудий, ликование нелюдей на Калининском мосту и Москва-река, красная от стекающей по канализационным желобам русской крови…
                * * *
– Артёмушка, оставь Тихона, не бери! Мальчику в школу завтра. Не надо ему с президентами спорить!
– Вер, пойдём с нами! Поглядишь, как делается история, которую твой сын учит в школе.
– Не пойду. Негоже нам, чадам церкви, о земном попечительствовать. И тебе не советую сына марать. Оставь!
По лицу Артёма пробежала тень смущения. Он нахмурился.
– Отпусти, милая! Мужик на Руси веками за правду стоял. Что ж теперь изменилось?
Женщина подсела к сыну:
– Тиша, от папы никуда, понял? Идите…
Смеркалось, когда Артём с сыном подошли к Белому дому. На всех подступах к мятежному ковчегу шло сосредоточенное строительство баррикад.
– Мальца-то зачем привёл? – обернулся к Артёму усатый мужчина почтенного возраста, выкладывая из портфеля завёрнутые в газету бутерброды. – Тут, поди, скоро жарко станет.
– Зачем? Чтобы поглядеть на вас и на ваши потрясающие бутерброды! – отозвался Артём.
– Да вы угощайтесь! – всполошился собеседник. – Простите дурака, не догадался предложить.
– Нет-нет, у нас всего полно, а вам – ангела за трапезой!
– С ангелом, это хорошо. Это, как в будущее оглянуться. Простите, вы, наверное, верующий?
– Жена – христианка, а я живу умом, хотя знаю: пока сердце не поманит, ум не откликнется.
Усач обнял Тишу. Мальчик улыбнулся.
– Не страшно за парня? ОМОН с дубинками пойдёт, мало не покажется.
– Выведу как-нибудь.
– Простите, услышал обрывок разговора, – к Артёму обратился молодой человек, сидящий неподалёку, – выходит, вы здесь по уму, а не по зову сердца? И правильно, сердце такой ненадёжный орган! Как поётся: «Сердечной тоскою подуло, фурункул на ж… надуло». Ха-ха! Не слушайте меня, перед смертью дуракам всегда весело!
– Типун тебе на язык! – буркнул усач, задабривая болтуна бутербродом.


Глава 2. Молитва

Канули в героическую лету десять долгих дней блокадного ожидания.
Вечером третьего октября семья сидела в молчании за ужином. Сумерки за окном таили ощущение приближающейся беды. Вдруг картинку в телевизоре сменили частотные полосы и пропал звук.
– Кажется, началось, – глухо проговорил Артем, поднимаясь из-за стола.
– Я тебя не пущу!
– Вера, милая, выходит, мы с Тишкой ходили все эти дни зря? Покуражились, поиграли в Парижскую коммуну и будет?
– Я не знаю! – Вера сглотнула ком подступившего рыдания. – Не знаю ничего. Но тебе, Артёмка, нельзя туда, понимаешь, нельзя!
– Папа, я с тобой! – Тиша вжался в живот отца. – Мама, нам надо!
Вера не выдержала, опустилась на табурет и зарыдала.
– Тишу оставь мне…
– Тихон, остаёшься с мамой, это приказ! – Артём набросил на плечи пальто, рванул с крючка кепку и вышел.
Вера обняла сына и, подвывая по-бабьи, пошла к иконе.
– Живый в помощи Вышняго, в крове Бога Небеснаго водворится. Речет Господеви: Заступник мой еси и Прибежище мое, Бог мой, и уповаю на Него. Яко Той избавит тя от сети ловчи, и от словеси мятежна…
Она шелестела губами молитву и, прижав к груди голову сына, непрерывно крестилась.
– Тиша, Тишечка, молись за папу. Тяжесть выпала ему нынче, ох, тяжесть великая, не приведи Господь…
                * * *
Артём миновал самостийный кордон постовых и направился к Горбатому мостику, где делал последние «боевые» приготовления взвод, к которому он был приписан. Бойцы заправляли бутылки зажигательной смесью, по очереди заступали в караул и доедали женины бутерброды. Артём почувствовал перемену: романтика Марсельезы сменилась на осознанное приготовление к личной жертве.
– Бруно сняли. Значит, вот-вот жди гостей, – недобро усмехнулся усач, качая головой.
На пятый или шестой день осады московская власть обнесла Белый дом и прилепившийся к нему баррикадный самострой колючей проволокой Бруно. В центре Москвы возникла самая настоящая лагерная зона. Даже образовалась новая профессия: искать проходы в ограждении и доставлять на баррикады воду и продукты питания. За день до штурма «Бруно» скатали.
– Константин Олегович, давайте ужинать! – улыбнулся молодой знаток неминуемой смерти. – Что б ни крошки врагу не досталось! Нам с вами надо успеть переварить ужин и, простите за откровенность, увеличить количество заградительного биоматериала!
– У меня два с сыром, – улыбнулся усач, –один твой.
– А вот и Артём! – Антон поднялся. – Ну, братцы, чую, весёлая нас ожидает потеха! И пока мы живьём стоим друг перед другом, скажем по-бурлацки: «Один за всех, и все за одного»!
Трое мужчин сомкнули ладони. По двору Белого дома прокатился тревожный гул. В расположение баррикад стали въезжать фургоны с ранеными из Останкино. Последняя надежда на то, что всё как-то бескровно рассосётся, рухнула при разгрузке первой же машины.
                * * *
В два часа ночи взвод Артёма перевели с Горбатого моста в Девятинский переулок, а на мост встали ополченцы другого взвода. Передавая баррикаду новым постояльцам, никто не знал, что этот приказ делит людей, как в трилогии Симонова, на живых и мёртвых, что через три часа, в первые минуты утреннего штурма БТРы славной Кантемировской дивизии сметут игрушечный баррикадный самострой и станут в упор расстреливать убегающих людей. А Артём с товарищами, окажутся беспомощными свидетелями этого гибельного «спектакля» на том лишь основании, что их баррикаду, единственную из всех, не коснётся вакханалия смерти. Власть не решится гнать БТРы по Девятинскому переулку вдоль стены американского посольства…
                * * *
В девятом часу утра Артём, растерзанный случившимся, добрался до дома.
– Живой!.. – ахнула Вера, припадая к ногам мужа.
Артём поднял жену, на автомате прошёл в гостиную и включил телек. По Калининском мосту шныряли танки, выстраивая огневую позицию. Минут через пять они прямой наводкой ударили по Белому дому.
– Поздно, – горько ухмыльнулся Артём, – перебили без вас.
Он схватил с журнального столика старинный металлический канделябр и швырнул антиквар в экран телевизора.
– Хоть этих!.. – шевельнул губами Артём в ответ на скрежет разбивающегося стекла.
Полыхнул огонь, комната наполнилась едким привкусом палёной канифоли.
– Ах ты, Господи! Ничего, Артёмушка, я приберу. Пойдём, пойдём, тебе надо умыться и отдохнуть.
– Верочка, Вера! – Артём перешёл на крик. – Никто! Понимаешь, ни одна собака у метро не повернула голову. Они на работу спешили, сволочи! Хоть залейся кровью, им – по фигу! Такие люди ради них гибли… Не понимаю!
– Артёмушка, ты живой, и слава Богу. Сейчас не думай об этом. Завтра, всё завтра…
Он долго ворочался, вскрикивал, что-то пытался схватить руками, пока не провалился в вязкий и глубокий сон. Такие сны приходят после потрясений, когда матрица ума теряет упругость и становится похожа на желе: наступил – провалился.
Вера смотрела на мужа и не верила своим глазам. В два часа ночи она проснулась от страшного внутреннего крика. Стараясь не разбудить Тишу, бросилась перед иконой на колени и до самого утра не спала ни минуты…


Глава 3. Они встретились

Артём проспал больше суток. К вечеру второго дня он вдохнул пряный октябрьский воздух, льющийся от распахнутой балконной дверцы, расправил лёгкие и проснулся. «Где я? – мелькнула тревожная мысль. – Ах да…». Артём приподнялся на локтях, прислушался. Из кухни доносились голоса Веры и Тихона. «Как же это всё случилось? – мысли Артёма сжались в комок воспоминаний. – Не приснилось ли, разве такое возможно? Антон, Константин Олегович, те двое…». Мысли Артёма метнулись в сторону, обнажив случай десятилетней давности.
В дачном кооперативе «Вымпел» случился пожар. Загорелся дом Кузьмича, человека замкнутого и, как говорили, с волнующим прошлым. Тушили сообща. Только ближайший сосед Пантелей, исправный заседатель в месткомовских бюро, простоял с ведром воды у калитки своего дома, на случай если пожар перекинется на его участок. «Ты что ж соседа не тушил?» – усмехнулся потом Евсей Колобашкин. А Пантелей ему в ответ: «Оно мне надо?» «Сука ты! – взъерошился Евсей. – Падла бездушная. Жахнуть бы тебя, да закона такого нет. Жаль!»
Воспоминание оказалось в руку. 
- Сделать ничего не можем. Уходим, - скомандовал капитан серым, как дым, голосом.
Вжимаясь в кирпичную стену посольства, за которой америкосы, попивая виски, наверняка снимали на видео ещё одну маленькую гибель России, Артём со товарищи отходили к Краснопресненской высотке и, захлёбываясь от ненависти и боли, наблюдали огненное «чистилище», в которое превратили двор Белого дома армейские расчёты.
Порой память фиксирует не самое значительное и яркое. Стальные БТРы, плюющие боекомплект задорно, как в тире, обугленная высотка Белого Дома меркнут перед холодным безразличием людей, топящихся на площадке перед метро Баррикадная. А всего-то: три человека, давшие друг другу бурлацкую клятву, чумазые, всклокоченные оглядывались, как дикари, на нескончаемую вереницу людей, деловито втекающую в каменные створы станции. В спину грохотала пальба. Выстрелы сливались в единый сплошной вой смерти. Люди вжимали головы в плечи и ускоряли шаг, пытаясь как можно быстрее выбраться из утреннего дискомфорта и оказаться в привычной сутолоке метро, которое подхватит их и унесёт подальше от этих громких и навязчивых шарад…   
Ни один не подошёл и не спросил: «Что происходит?» Защитники Белого дома стояли никому ненужные, их сторонились, ими брезговали. Благополучные граждане воспринимали замызганных правдолюбов как метастазу какой-то близкой и многоликой беды, от которой следует держаться подальше, не то она окликнет и тебя.
– Ну что, Антоша, повеселился? – спросил, как из гроба, Константин Олегович, не зная, куда пристроить руку, привыкшую держать портфель. – Пойдёмте, нас рассматривают, как диковинных зверушек. Противно.
Не дожидаясь ответа, он накинул на голову капюшон плаща и направился в метро.
– И правда, пойдёмте. – Антон обернулся в сторону выстрелов. – Не хочется присутствовать при контрольном в голову.
Простившись взглядами, ополченцы рассыпались по подземным коридорам метрополитена.
                * * *
«Как удержаться от осуждения? – размышлял Артём, постепенно приходя в себя. – Не простить. Простить невозможно. Но вымести из души осуждение. Неужели все мы, отъявленные грешники, сподобились только кровью искупить свой грех? Разве интеллигентный Константин Олегович или весельчак Антон заслужили такое? А ребята из Приднестровья, их за что?..». Артём вспомнил многолюдный двор Белого дома и палатку, над которой алел плакат, растянутый между двумя флагштоками: «ГРУППА РАЗРАБОТКИ ТЕОРИИ СЧАСТЛИВОГО ОБЩЕСТВА». И где теперь отчаянные приднестровцы, в каком раю рассуждают о всеобщем счастье? Должно быть, сладко давить БТРами беспечных романтиков и оплывшую жирком почтенную профессуру! Что-то подобное испытывал римский легионер, убивающий Архимеда…
Путаясь в оценке случившегося, Артём мало-помалу вновь задремал. Он слышал сквозь тонкий сон, как в спальню вошли Вера с сыном.
– Тоша, твой папа – герой. Люби Бога, сынок, Он сохранил нам папу.
– Ма, а как мне думать про тех, кто погиб?
– Не знаю. Я стараюсь не думать об этом. Не нам разбирать деяния Бога.
Они вышли и прикрыли за собой дверь. «Не понимаю, – сквозь сон подумал Артём, – если б нас в два часа ночи не перевели…»
                * * *
Они разошлись так же случайно, как встретились. Никому не пришло в голову обменяться хотя бы телефонами. С каждым днём Артём всё острее чувствовал нужду увидеть боевых товарищей. Антон, Константин Олегович, другие… То, что случилось, не имеет права бесследно раствориться в памяти. Если смерть теряется в лабиринтах прошлого, не связанная временем, она непременно явится в будущем. Встретить боевых товарищей можно лишь там, где стояли их потешные баррикады. Наверняка туда приходят и они.
Артём забросил дела и ежедневно подолгу бродил вокруг Белого дома, заходя во двор то со стороны парка Павлика Морозова, то минуя территорию стадиона «Труд». Часами сидел на лавочке в Девятинском переулке и ждал. Баррикадное имущество, прострелянное пулями, убрали, кровь смыли, Горбатый мостик подмели. Иконки и свечи, поднесённые к месту убийства, изъяли. Москвичи так и не поняли, что произошло в их родном городе четвёртого октября. Это потом появятся букетики цветов и бесконечно длинные списки погибших, а самодовольная власть, победившая собственный народ, не будет препятствовать выражению человеческой скорби. Нынче двор Белого дома, как ратное поле новоявленного полка Игоря Святославича безмолвствовало.
                * * *
В один из вечеров Артём приметил фигуру молодого мужчины в плаще и какой-то старомодной шляпе. Мужчина спускался по Девятинскому переулку со стороны Садового кольца и как-то странно выбрасывал из-под плаща то правую, то левую руку. Казалось, он указывает самому себе на что-то важное и необходимое к запоминанию.
– Антон! – крикнул Артём на всякий случай.
Мужчина обернулся. Его руки медленно потянулись вверх, затем стремительно выплеснулись из-под плаща и повисли в воздухе. Не опуская рук, он помчался к Артёму, истошно крича: «Ну, наконец-то!». Товарищи бросились друг к другу. Даже не пытаясь справиться с нахлынувшими чувствами, они закружились по переулку, выпорхнули на проезжую часть и через минуту под недовольные гудки автомобилей с хохотом вернулись на тротуар. Когда утих первый взрыв радости, Антон сбросил улыбку и с ходу выпалил: «Константин Олегович умер». Артём уставился на Антона, ожидая разъяснений.
– Тогда в метро ты вышел первый, кажется, на «Полежаевской», мы же с Олегом домчались до «Октябрьского поля» и в вестибюле, расставаясь, обменялись телефонами. Помню, Олегович сказал с досадой: «Как же мы Артёмку-то упустили!»
На следующий день Константиныч позвонил мне с просьбой приехать. Приезжаю, вижу: лежит герой в постели, жена плачет, вьётся над ним, а он: «Не надо, Маша, что уж теперь…». Я подошёл. Он взял меня за руку и, пока жена была на кухне, сказал: «Вчера был худший и самый счастливый день моей жизни». Я хотел спросить, как такое возможно, но он откинулся на подушку, закрыл глаза и до самой смерти не проронил ни слова. Умер через два часа. Я стоял у изголовья. Такие дела.
– А про тех двоих ты что-нибудь слышал? Одного, помню, звали Юра, другого…
– Борис.
– Да, Борис. Про них что?
– Ничего не знаю. Юра, как ты помнишь, первым пошёл в метро. А Борис… Вроде шёл рядом, а потом, гляжу, нет.
– Что ж, на нет и суда нет. Помянем Олеговича.
– Я знаю хорошее место, – Антон махнул рукой, – тут недалеко.
Минут через десять товарищи вошли в уютный зал шашлычной «Домбай».
– Здесь всё по-советски, коренасто, – шепнул Антон и добавил, – и недорого.
Крупная и вправду коренастая женщина-официант раскрыла большую промасленную тетрадь, зафиксировала заказ и с достоинством уплыла за перегородку пищеблока.
– Сколько здесь настоящего, – улыбнулся ей вслед Антон, – а какое мясо подают!
Через пару минут в зал ввалилась ватага крикливо одетых молодых ребят. Сдвоив столики, парни расселись напротив белодомовских барри.
– Ну вот, – нахмурился Антон, понижая голос, – посидели. Впрочем…
Мотнув шторку, отделяющую пищеблок от гостиного зала,  мимо развесёлой компании подростков проплыла (иначе не скажешь) та самая коренастая женщина-официант. В руках она держала узорчатый поднос, уставленный всевозможными тарелочками, рюмочками и соусницами. Поверх питательного разнообразия царствовал изящный графин с длинным рельефным горлышком.
– Что скажешь? – усмехнулся Антон. – Сила!
Женщина переставила содержимое подноса на стол, церемонно сервировала приборы и наполнила водкой из графина две рюмки на две третьих глубины каждую. Если бы не внушительный подбородок, огненно-рыжий цвет волос и весьма коренастые формы, можно было подумать, что вас обслуживает сам ангел, до того женщина завершала каждое движение чарующей простотой жеста.
– Ну-с, начнём, – Антон поставил на ладонь рюмку, поднялся и негромко, стараясь не отвлекать никого в зале, заговорил:
– Когда люди умирают по старости – это понятно, это нормально и терпимо. Когда люди гибнут в случайных катастрофах, гибнут непредвиденно, вдруг – тоже понятно. За всё приходится платить, в том числе за прогресс. За удовольствие жить с удовольствием приходится платить порой самой жизнью. Но когда государство щерится на собственный народ и предпочитает скорее убить его, чем договориться, этого я понять не могу. Мы же сами голосовали, орали, выбирали власть, надеясь на её благоразумие. А в ответ получили пулю в сердце и контрольный в голову. Друг наш и старший товарищ Константин Олегович, светлая о тебе память! – Антон перевёл дыхание. – Выпьем, Артёмка!
Последнее предложение Антон сказал, видимо, несколько громче положенного. Компания весёлых пришельцев, притихшая было в ожидании заказа, обернулась на звук антоновой речи и наперебой заголосила:
– Мало БТРы утюжили красно-коричневую сволочь! Ничего, Ельцин ещё покажет себя!..
Не ожидавший такого поворота, Артём растерянно поглядел на товарища. Антон с невозмутимым видом выпил рюмку памяти. Затем достал из сумки деревянные нунчаки и демонстративно положил их на стол.
– Мой милый друг, – громко сказал он, обращаясь к Артёму, – призываю тебя в свидетели: если какая-нибудь новая русская сволочь забудет правила приличия, ей следует указать на её же ошибки.
С этими словами Антон взял в руки нунчаки и продемонстрировал несколько упражнений. Невероятно, но он пересчитал летающими палочками бумажные салфетки на соседнем столике. Впрочем, последнюю салфетку можно было не пересчитывать. От воинственной компании не осталось и следа.


Глава 4. Два мнения

– Что за время! Куда ни плюнь, всюду сволочь! – хмыкнул Антон, возвращаясь за столик. – Скажи, Артёмка, что им здесь надо? Здесь же всё советское – от коврика перед дверью до нижнего белья нашей очаровательной официантки!
– Антон, где ты научился так палками махать?
– О, это долгая и красивая история. Как-нибудь расскажу! – рассмеялся Антон и, возвращаясь к теме несостоявшегося конфликта, заметил. – Ты обратил внимание, как они подчёркнуто благополучны? Мы для них дикари и варвары. Все наши разговоры о совести, чести, порядочности – блеф! Какая порядочность! Их жизнь – матрица, шахматы. У пешки нет органов чувств, нет чести. Надо – ляжет под удачную комбинацию и глазом не моргнёт. Между фигурами нет личных отношений, только правила, «брачные контракты»!
– Ты слишком категоричен. Они, как и мы, пропитаны материнской любовью! Добро не исчезает бесследно.
– В том-то и канитель. Зло может до бесконечности надкусывать добро и за счёт этого увеличиваться в количестве, но ему никогда не овладеть способностью к созиданию. Зло не может созидать само себя. И в этом вся штука. Новые русские задумали что-то создать. Ха-ха! Их инструментарий заточен на приобретение уже имеющегося, и только.
– Антон, и всё-таки ты слишком категоричен. Демократия – штука древняя. И её главное преимущество перед авторитарной системой – информация, человек получает возможность быть услышанным.
– Э-э, что ты говоришь! Эффект толпы, слышал про такое? В толпе человек аннигилируется как личность, превращается в материал. Толпа – среда, над которой рано или поздно очередной безумец карабкается на броневик. И чем безумнее его речи, тем податливее толпа. Толпа – это множество подобных. Она держится на подобии и жаждет безумия!
– Красиво говоришь! Уж не сочинитель ли ты, Антоша? Я ведь про тебя ничего не знаю.
– Учусь, Артёмка, учусь. А пока, как Платонов, двор подметаю.
Артём разлил по рюмкам остаток водки, встал и поставил рюмку так же, как Антон, на ладонь.
– Когда ты сообщил мне про смерть Константина Олеговича, я почувствовал, как из моего сердца уходит ненависть, а из ума злоба. Жена Вера который год тянет меня на исповедь к священнику: «Исповедай перед Богом сердечную немоту, тебе легче станет!» Она права, носить груз непонимания действительно тяжко, особенно после того, что с нами случилось. Я чуть не свихнулся. Как ни старался понять смысл произошедшего, кроме невнятной обиды и безалаберной злости на ум не приходило ничего. Когда ты сообщил о смерти Олеговича, я сначала захлебнулся волною горечи и какого-то сердечного удушья, но потом это схлынуло, и я почувствовал себя, прости за нелепую откровенность, счастливым. Ты сказал, что Олегович назвал тот страшный день своим самым счастливым днём. Да, такое может быть. Его смерть освободила меня от пережитых страхов и злобы ума. Олегович будто исповедал меня, вобрал в себя и унёс из этой жизни огромный ком нечисти, который достался всем нам в то страшное утро. Я внутренне чувствую, что могу спокойно смотреть в глаза омоновцу, стрелку БТРа, положившему ребят на Горбатом мосту, Ельцину с экрана телевизора. Все они пытались превратить меня в труп или, хуже того, в злобного дикаря, но у них, теперь я знаю это точно, ничего не получилось. Нет, я не простил и, наверное, не прощу никогда, но над моим сердцем больше нет их чёрной власти. Помнишь древнюю поговорку: «Вы можете меня убить, надругаться над моим телом, но вы не можете причинить мне зла». Так вот. Они больше не могут причинить мне зло! Олегович – чудесник. Нам было легко и не страшно рядом с ним живым, и смерть его стала нам оберегом. Светлая память!
Ребята расплатились с мадонной советского общепита и покинули гостеприимный «Домбай».


Глава 5. Двадцать лет спустя

Сентябрьским вечером 2014-го года в квартире заслуженного художника России Шевелёва Артёма Викторовича раздался телефонный звонок. Трубку поднял хозяин.
– Антон, ты ли? Ну, здравствуй!
Голос в трубке не узнать было невозможно.
– Артёмка, радость моя, если можешь, приезжай на Киевский к семи. Простимся.
Задолго до назначенного часа Артём отложил кисти, взял на всякий случай пару фотографий последних лет, оставил жене записку и вышел из квартиры.
Они встретились в зале ожидания. Обнялись, как тогда в Девятинском, и, отыскав свободное место, присели возле каких-то автоматов. Порывистые движения друзей и взволнованная манера общения явно не соответствовали их поредевшим шевелюрам с проталинами проступающих лысин. Но вокзал суетлив, его посетителям нет никакого дела до происходящего вокруг.
– Кто ты, что ты, куда, зачем?.. – начал было Артём.
– Артёмка, как я рад тебя видеть! Прости десятилетнее молчание. Так надо. Больше ничего тебе не скажу, просто посидим рядом. Как Тихон?
– Тихон молодец. Окончил МИФИ, работает в Курчатнике, говорят, будущий светило. Ну а ты? Женился, дети?
– Куда там! – Антон посмотрел на часы. – Мне пора. Как всё устроится, напишу.
– Что всё?
– Ну как ты не поймёшь – всё, что устроится! – Антон улыбнулся, обнял Артёма за плечи и уткнулся лбом в лоб товарища. – Ну, прощай!
Он поднял с пола походный саквояж и быстрыми шагами направился к выходу из зала. Вскоре его размашистый силуэт смешался с толпой и потерялся из вида. «Не понимаю! Какие-то шпионские страсти…» – нашёптывал озадаченный Артём Викторович, покидая зал ожидания.
                * * *
Полгода от Антона не было вестей. Как-то майским воскресным утром за несколько дней до Дня Победы в квартире Шевелёвых раздался звонок. На часах было без четверти девять. Артём Викторович принимал душ, дверь открыла Вера Павловна. На коврике перед дверью стоял молодой офицер и держал именной пакет для хозяина квартиры.
– Проходите, Артём Викторович сейчас выйдет.
Лейтенант снял фуражку, тщательно вытер подошвы сапог и переступил порог.
– Проходите в гостиную. Хотите чаю?
– Нет-нет, благодарю. Я подожду.
Через несколько минут, вытирая голову полотенцем, в прихожую вошёл Артём.
– Здравствуйте. Я вас слушаю.
– Артём Викторович, вам пакет. Прошу вас вскрыть депешу и передать ответ мне лично. Я подожду, сколько необходимо.
Артём взрезал край пакета и достал письмо. Пробежав глазами содержимое, он поспешно ответил:
– Конечно, конечно. Я только переоденусь.
– Разрешите вас подождать в машине? – лейтенант отдал честь.
– Да-да. Я сейчас.
Закрыв за лейтенантом дверь, Артём быстрыми шагами направился в спальню.

– Вера, Верочка, где мой синий костюм и галстук в горошек?
– Куда ты ни свет ни заря? Мы же в храм собрались?
– Антон объявился! Представляешь!
– Антон? Как хорошо…
Вера Павловна задумчиво посмотрела в окно. У подъезда стоял огромный чёрный «Мерседес», и лейтенант разговаривал с молодым парнем-шофёром, одетым в солдатскую полевую форму.
Артём Викторович поспешил к лифту. Вера Павловна наблюдала в окно, как лейтенант отворил заднюю дверцу машины, захлопнул её за Артёмом и сел на переднее сидение. Мерс, покачиваясь, тронулся со двора.
«Интересно, куда мы едем?» – размышлял Артём. Спрашивать не хотелось. Они миновали площадь Гагарина, свернули на улицу Косыгина. Машина мчалась, не обращая внимание на цвета светофоров и ограничительные знаки скорости. Перед смотровой площадкой шофёр включил мигалку. Показался Троицкий храм. Артём невольно припомнил доброго знакомого, ныне почившего отца Сергия Суздальцева и его последний прижизненный подвиг – организацию работ по росписи храма Георгия Победоносца на Поклонной горе. Художник настолько отвлёкся на воспоминания, что забыл о цели поездки и о том, что скоро увидит Антона. Голос о. Сергия звучал в памяти Артёма, как живой:
– Вот, Артём Викторович, нашёл я богомаза достойного. Отыскал-таки! Зовут Борис Алексеев. Хорошо пишет. С ним и буду славить Георгия!
Машина повернула налево, на Мичуринский проспект и притормозила у КПП больничного комплекса Администрации Президента. Ворота распахнулись, «Мерседес» въехал на территорию и остановился у входа в главный корпус. Лейтенант отворил заднюю дверцу:
– Артём Викторович, прошу вас.
Они вошли в вестибюль и на лифте поднялись на четвёртый этаж. В дверях хирургического отделения молоденькая медсестра поднесла Артёму и посыльному лейтенанту два белоснежных халата. «Вот тебе и шпионские страсти…» – думал Артём, едва поспевая за провожатым. У палаты № 429 лейтенант остановился. Справа и слева от входа в палату стояли два часовых в полевой солдатской форме.
– Подождите, пожалуйста, – обратился лейтенант к Артёму.
Он набрал в телефоне номер и тихо произнёс: «Здесь». Выслушав ответ, добавил:
– Артём Викторович, проходите, генерал-полковник вас ждёт.
Артём вошёл в просторное идеально убранное помещение. У окна стояла единственная кровать, на которой под тонким одеялом лежал человек. Вся верхняя часть его тела, видневшаяся над одеялом, включая руки и голову, была забинтована. Только глаза и рот идентифицировали в лежащей фигуре живого человека. Но и этого для Артёма было достаточно. Перед ним лежал Антон, Антошка, говорун и философ, мастер восточных единоборств и тонкий нежный друг…
У изголовья Антона переминался с ноги на ногу высокий худощавый врач. Антон приподнял руку и поманил врача, чуть сгибая указательный палец. Врач изогнулся, как деревенское коромысло, выслушал Антона, затем распрямился сказал:
– Хорошо, Антон Георгиевич, только недолго, несколько минут, не больше. Я буду за дверью.
Он вышел.
– Артёмка! – чуть слышно прошелестел Антон. – Прости, что потревожил. Я должен был тебя видеть. Ведь мы с тобой, как прежде, молодые и красивые, так?
– Так, Антон, – откуда-то из глубины отозвалось в Артёме, – мы с тобою ещё…
Он не договорил, горячие слёзы брызнули из глаз. Артём зажал кулаком рот, чтобы не взвыть, и замолчал.
– А теперь иди, друг, – шевельнул губами Антон, – такие дела…
Артём припал к забинтованной груди товарища и обнял белое полотнище. У обоих было такое ощущение, что время остановилось или вообще закончилось.
– Иди, – повторил Антон.
По свистящим звукам, сопровождавшим сказанное слово, Артём почувствовал, что друг задыхается.
– Мы встретимся, – глаза Антона заискрились в лёгком прищуре.
Казалось, где-то там, под бинтами, он улыбается, как прежде, светло и вольно.
– Мы обязательно встретимся!..