Роман Небо над пропастью. Глава 5. Вещие сны

Рите часто снились вещие сны — не цветные и радостные, а черно-белые, тревожные, словно старая кинохроника. Она жила с постоянным, оставляющим на губах чуть солоноватый привкус, ожиданием неминуемой беды. Свою сверхтонкую, звериную интуицию она распознала рано: слишком уж часто случайные образы из ночных грез — разбитая чашка, крик в пустом коридоре, хлопанье двери — сбывались в реальности.

Был случай, о котором Рита не рассказывала никому — даже бабушке, даже Лизе. В четвёртом классе за соседней партой сидела Таня Ковалёва — тихая, незаметная девочка с вечно растрёпанными косичками. Они не дружили, просто сидели рядом, иногда списывали друг у друга.

Однажды ночью Рите приснился сон. Будто Таня стоит босиком на краю глубокого оврага, а вокруг неё — густой, белёсый туман. И из тумана тянется к ней чья-то рука. Рита проснулась от собственного крика, но, сколько ни вглядывалась в темноту, ничего не увидела.

На следующий день Таня не пришла в школу. Учительница сказала: «Ковалёва заболела». Рита никому ничего не сказала, но внутри у неё всё похолодело. Только через две недели Таня вернулась — бледная, похудевшая. Оказалось, её положили в больницу с тяжёлой ангиной, которая едва не перешла в острую ревматическую лихорадку. Рита подошла к ней на перемене и вдруг, сама не зная зачем, сказала: «Таня, не ходи больше босиком по холодному. Это может плохо закончиться». Таня удивлённо посмотрела на неё, но кивнула.

После того случая с Таней Ковалёвой в классе стали поговаривать разное. Сначала — шёпотом, за спиной, но со временем всё громче и смелее.

— Она ей тогда сказала: «Не ходи босиком», — округлив глаза, рассказывала на перемене вертлявая Ленка Сорокина. — А Танька в больнице чуть не умерла, находилась по ледяному полу. И никому не рассказывала. Откуда Ритка знала?

— Может, она ведьма? — предположил кто-то из мальчишек, и слово это, страшное и притягательное, тут же прилипло к Рите намертво.

Она и раньше была в классе белой вороной. Тихая, начитанная, из бедной семьи — с ней дружила только Лиза, да и то, как шептались за спиной, из жалости. Но теперь к привычному образу «синего чулка» добавилось что-то новое, пугающее. С Риты как будто слетела невидимая шапка-невидимка, и все вдруг разглядели то, чего не видели раньше: её глаза, слишком серьёзные и внимательные; её молчание, которое теперь казалось не застенчивостью, а скрытностью; её привычку смотреть в одну точку, словно она видит там что-то, недоступное другим.

— Связываться с ней не хочу, — громко сказала как-то Ленка, когда Рита проходила мимо. — Вдруг она порчу наведёт?

И никто не засмеялся.

Рита сделала вид, что не услышала. Она давно научилась притворяться глухой и слепой, когда речь шла о насмешках. Но в этот раз всё было иначе. В этот раз её боялись. И страх этот, липкий и сладковатый, она почувствовала кожей.

Вечером, лёжа в постели, она впервые позволила себе подумать о том, о чём раньше думать запрещала. Все эти сны, предчувствия, странные совпадения — они множились год от года, и отрицать их становилось всё труднее. Она не была такой, как все. И теперь, когда другие это заметили, она сама уже не могла закрывать на это глаза.

Но что ей было делать с этим знанием? Кому рассказать? Бабушка не поймёт. Мама — тем более. Лиза — поднимет на смех. Она была одна. Совершенно одна — со своей странной, пугающей силой, с которой не знала, что делать.

И впервые за долгое время Рита заплакала — не от обиды, а от страшного, ледяного одиночества, которое вдруг разверзлось перед ней, как глубокая, бездонная яма.

С тех пор Рите ещё несколько раз снились сны о других людях — не такие яркие, не такие страшные, но почти всегда сбывавшиеся. Она никому о них не рассказывала. Просто знала: в ней живёт что-то, чего она сама не понимает.

Но такого Рита не могла бы предвидеть, даже если бы прислушивалась к каждому шороху своей души и безоговорочно верила всем своим вещим снам.

Она уже училась в восьмом классе, становилась умнее и понятливее. Глядя на усталое лицо матери, отмечая с горечью то, как бабушка машинально гладит ее по голове после очередной ссоры, она сделала для себя горький, почти взрослый вывод: зря она так люто ненавидела бабушку за вечные ссоры с мамой. Взрослые — они как старая мебель, рассохшаяся и скрипучая, их не переделаешь. Приходится мириться с их трещинами и изъянами, просто стараясь не пораниться об острые углы.

В один самый не прекрасный, тусклый и дождливый вечер мама пришла с работы. От нее пахло не духами, а железнодорожной гарью и каким-то чужим, неуловимым ветром перемен. Не переодеваясь, она плотно прикрыла дверь в комнату Риты и вызвала бабушку на кухню.

— Мама, мне нужно с тобой поговорить, — голос ее прозвучал глухо и непривычно серьезно, без привычных командных ноток.

Бабушка с подозрением покосилась на дочь, ее пальцы, державшие папиросу, едва заметно дрогнули.

Рита тут же напряглась, как струна, и спросила:

— А можно, я тоже с вами?

— Нет, дочка, с тобой мы позже поговорим, — на удивление ласково, как-то по-чужому мягко ответила мама, и от этой непривычной ласки у Риты похолодело в животе.

Мама с бабушкой ушли на кухню и долго шептались за закрытой дверью. Шепот этот был страшнее крика — он сочился сквозь щели, как липкий туман. Видимо, новость оказалась сногсшибательной, потому что потом мама долго сидела на кухне одна, глядя в одну точку остекленевшими глазами, а под утро, когда серый рассвет уже просачивался сквозь застиранные занавески, бабушка все еще ворочалась в своей постели, и ее кровать жалобно скрипела в унисон с ее вздохами.

Только на следующий день вечером Риту посвятили в тайну. Мама поставила перед ней тарелку с яичницей — два растерзанных желтка смотрели на нее, как испуганные глаза, — и начала издалека:

— Дочка, ты у меня уже большая. Вон какая невеста выросла, совсем ты у меня взрослая стала.

Рита насторожилась и даже жевать перестала. Такое необычайно ласковое, медовое вступление, по ее горькому опыту, обычно предвещало бурю.

— Дочка, я выхожу замуж, — опустив голову и разглядывая трещину в столешнице, словно впервые ее увидев, сказала мама.

— Так это же здорово! — с облегчением выдохнула Рита, и сердце ее забилось радостно и часто. — Что тебе, все время одной жить? Ты у нас молодая и красивая, мамочка, конечно, ты должна устраивать свою жизнь. Я буду только рада!

— Да, ты права, конечно. — Мама замялась, подбирая слова, и голос ее стал глухим. — Но мы с мужем уезжаем.

До Риты не сразу дошел смысл этих слов. Они словно застыли в воздухе, тяжелые и неподъемные.
— То есть как это?.. — прошептала она, чувствуя, как горячая яичница застревает в горле. — С мужем? Уезжаете? Куда? А как же я? А кто он? Почему мы никогда не встречались?

— Доченька, я обязательно вас познакомлю. Но... — мама закусила губу, — к сожалению, всё уже решено, и ты пока останешься с бабушкой.

— То есть как это, я останусь с бабушкой? — Рита не узнала свой голос, тонкий и жалобный. — Я не понимаю, мама. Объясни мне, почему я должна оставаться с бабушкой?

Она обессиленно опустилась на кухонный табурет. Мир покачнулся и поплыл. Смысл маминых слов до нее по-прежнему не доходил.

— Так сложились обстоятельства, доченька. Когда вырастешь — поймешь, — ласковый тон матери теперь казался предательством.

«Ничего я не пойму! — сжав зубы, подумала Рита, и внутри у нее всё заледенело. — Никогда!»

Через две недели мама пришла с полными пакетами, и объявила праздничный ужин. От пакетов пахло чем-то дорогим и непривычным — сырокопченой колбасой и заморскими апельсинами.

— В честь чего это? — поинтересовалась бабушка.

— Я познакомлю вас со своим мужчиной, — сказала мама, стараясь выглядеть торжественно. — Нужно же вам познакомиться!

— Конечно, нужно, неизвестно, кому больше нужно, — пробурчала бабушка, скептически поджимая сухие губы.

Избранник мамы вошел в их тесную прихожую, заполнив ее собой и запахом дорогого одеколона. Он вручил бабушке огромный, шуршащий целлофаном букет прохладных бордовых гладиолусов и приветливо, словно старой знакомой, кивнул Рите.

— Меня зовут Виктор, ударение на втором слоге, — представился он, и его голос, рокочущий и бархатистый, прозвучал чужим и враждебным на этой старой кухне в коммунальной квартире.

Потом он подошел к Рите и, взяв ее за подбородок, ласково заглянул ей в глаза. От его пальцев пахло табаком и чем-то металлическим.

— Какая же ты красавица, Рита! Мама много рассказывала о тебе, вы так сильно похожи.

Он показался ей настоящим красавцем из заграничного фильма, даже говорил с сильным, иностранным акцентом, который выдавал в нем чужака. Сразу стало понятно, что он не из их города, и даже не из их родной страны. Немудрено, что мама потеряла голову от такого мужчины, забыв обо всем на свете, даже о родной дочери.

Оказалось, иностранная делегация посетила их предприятие, мама проводила конференцию, и Виктор, глава делегации, влюбился в нее без памяти. Бывает же такое в жизни — не в книжке, а на самом деле! Хотя чему удивляться — мама у нее красавица, в такую невозможно не влюбиться. Неудивительно, что кавалер совсем потерял голову и решил немедленно увезти найденное сокровище в свою неизвестную страну, чтобы здесь его никто не украл.

Они собирали маму в дальнюю дорогу. Бабушка, как всегда, брюзжала себе под нос, перебирая стопки белья, а Рита молча, украдкой, глотала соленые слезы, стараясь, чтобы они не капали на мамины вещи.

В окно она увидела, как к подъезду мягко, по-кошачьи, подъехала черная, блестящая «Волга» с хромированными усами радиатора. Из машины вышел Виктор и незнакомый шофер в фуражке, который быстро и безразлично схватил мамины чемоданы и поставил их в багажник.

— Прости, Рита, — сказал Виктор, и его голос прозвучал как приговор. Он крадет у них маму, а сам просит прощения только у нее одной.

«А бабушка что, пустое место? — с внезапной злостью подумала она. — Извиняйся тогда и перед ней».

— Не волнуйся так, Рита. Мы обязательно заберем тебя к себе, — пообещал он, поправляя манжет дорогой рубашки. — Нам с твоей мамой нужно только немного освоиться в чужой для нее стране, понять, как мы будем жить.

Мама обняла Риту напоследок. Объятие было крепким, даже слишком, отчаянным, и от мамы пахло горькими духами и новой, не их жизнью. А потом она села в машину, и дверца захлопнулась с глухим, финальным стуком.

«Не зря мне вещие сны снились, — подумала Рита, глядя, как «Волга» растворяется в серой мороси. — Так и знала, что что-то ужасное произойдет».

Она пыталась спрятать свои мокрые глаза от бабушки, уткнувшись лицом в пыльную занавеску, но ей это плохо удавалось.

Они остались вдвоем — Рита и бабушка. Рита тяжело переживала разлуку, ей не хотелось больше ходить в ненавистную, гудящую как улей, школу. Бабушка же стала больше курить, и ее папиросы теперь постоянно тлели в пепельнице, наполняя комнату горьким, сизым дымом, и больше молчать. Молчание это было тяжелым и вязким. Теперь она часто повторяла, глядя на фотографию дочери: «Предала она нас. Погналась за богатством и иностранным мужем».

Мама часто писала письма на тонкой, почти прозрачной бумаге, переживала, как Рита учится.

«Учись, дочка, а то будешь всю жизнь возле станков бегать, как я когда-то», — эта фраза, как заклинание, повторялась почти в каждом письме.

После школы Рита бегом, грохоча по ступеням, неслась к почтовому ящику, чтобы первой схватить голубоватый конверт и вдохнуть его запах — запах клея, чужой бумаги и едва уловимый, почти исчезнувший аромат маминых духов. Ей часто казалось, что с тех пор, как мама уехала, она сама онемела душой и совершенно утратила способность чувствовать. Ей ничего не дорого, она никого не любит. Ее сердце, словно залитое воском, остановилось и замолчало навеки.

На оскорбления в школе она старалась мстить без всякой жалости, с холодной, расчетливой жестокостью.

Недавно Сережка Шанкин при всех обозвал ее, и Рита на перемене молча пошла в раздевалку и аккуратно, с какой-то мстительной тщательностью, срезала все до единой пуговицы с его новой куртки. Пусть теперь ищет, кто это сделал, и бегает по морозу нараспашку.

Когда же мама присылала очередное письмо, в душе Риты что-то оттаивало, и она думала, что, может быть, не стоит быть такой беспощадной ко всем подряд. Маму нужно пожалеть. Что за жизнь ее ждала в этом убогом городишке, с его вечной грязью и беспросветностью, если бы она не уехала? Рите и самой нужно подумать о своей жизни, вырваться отсюда, стремиться к чему-то большему.

Она хорошо понимала, что в этом мире каждый сам за себя. Даже учиться в институте ей с их нищенскими средствами не по карману — об этом нечего и мечтать.

Лиза, ее единственная подруга, искренне сочувствовала ей. Она чувствовала Ритину боль и старалась отвлечь ее от печальных мыслей, устраивая шумные праздники и веселые дни рождения, где Риту, впрочем, не покидало чувство, что она чужая на этом празднике жизни.

В старших классах Лиза стала настоящей королевой, пользуясь заслуженной популярностью. С ней все хотели дружить, а мальчишки дрались за право проводить ее до машины, за рулем которой сидел или ее папа, или его личный водитель.

Выходя из школы, Лиза прямо на крыльце грациозным, полным соблазна жестом снимала заколку и распускала свои роскошные, как у южной принцессы, волосы. Она каринно встряхивала ими, и темные волнистые локоны, блестя на солнце, тяжелым шелком рассыпались по плечам. От этого зрелища мальчишки, окружавшие ее, замирали от восторга, открыв рты и забывая, куда шли.

Рита рядом с ней чувствовала себя бледной поганкой после дождя, невзрачным сорняком у подножия пышной розы. Ее собственные волосы были тонкими и какими-то бесцветными, их невозможно даже точно назвать ни русыми, ни пепельными. А одевалась она в бесцветные, дешевые тряпки — бабушка всегда заботилась лишь о том, чтобы к ткани не приставала грязь и ее было легко стирать хозяйственным мылом.

Их постоянно сравнивали, и все, как сговорившись, подчеркивали, что дурнушка Рита плохо смотрится на фоне красивой подруги.

Но, в конце концов, Рите даже понравилось находиться в густой тени Лизы, быть ее бледной копией и не привлекать к себе лишнего, часто недоброго внимания. Ей всё равно никогда не стать такой соблазнительно-сексуальной, как Лиза, — с этим нужно просто смириться, как с неизбежностью, или плохой погодой.

За Лизой ухаживал самый красивый мальчик в школе, который, ко всему прочему, еще и пел на всех концертах и виртуозно играл на гитаре. Имя у него было такое же необычное и звучное, как и он сам, — Артур.

Рита замирала от восторга и сладкой боли, когда слышала его бархатный, льющийся в самое сердце голос. Но он её совсем не замечал, она была для него пустым местом.

Только один раз, когда она низко склонилась над учительским журналом, он подошел сзади и вдруг обнял ее за плечи, стараясь разглядеть свои оценки. От его прикосновения и запаха — смеси табака и мятной жвачки — Риту словно парализовало. Она вся вспыхнула до корней волос и стояла как фарфоровая мумия, стараясь не дышать и не оборачиваться.

Часто они втроем ходили гулять, и Артур всегда покупал себе и Лизе мороженое. Сначала он обязательно давал облизать пломбир Лизе, и они смеялись, глядя друг на друга, и только потом, словно спохватившись, он замечал стоявшую рядом Риту. С глубоким, почти театральным вздохом, будто увидел привидение, он нехотя лез за мелочью в карман и покупал мороженое и для нее.

Рита и этому была рада — любой, даже самый ничтожный знак внимания Артура казался ей драгоценным подарком. Она смотрела на него снизу вверх, с немым обожанием, думая про себя: «Какой же он невероятный красавчик!»

Школу Рита закончила кое-как, через силу, ее аттестат пестрел сплошными тройками, словно осенний луг блеклыми цветами. О том, чтобы куда-то поступать с такими оценками, нечего было и думать. Тем более, бабушке нужно помогать — она моложе не становится, с трудом уже поднимается по лестнице, на каждом пролете прижимая руку к сердцу и тяжело, со свистом дыша. Рите нужно было думать о том, чтобы как можно скорее найти работу. Такую же серую и беспросветную, как и вся ее нынешняя жизнь.

Она ещё не знала, что судьба готовит ей совсем другую дорогу, не знала, что сны могут обретать плоть, а слова, сказанные шёпотом, могут убивать.