Глава 21-24

Глава 21
Из воспоминаний. Арена Смерти…
В те дни Ликише был еще зеленым юнцом — глаза пылали яростью, кулаки сжимались в голодной дрожи, а душа рвалась в бой. Он бросал вызов каждому, кто осмеливался встретиться с ним на узких улочках Ириля. Его искали в тени гнилых переулков, находили в глубоких горных расселинах, где даже змеи боялись шевельнуться, или в раскаленных песках пустыни — везде, где можно было схлестнуться в схватке. И везде после него оставались лишь разбитые носы, выбитые зубы и шепот страха. Аморф часто повторял, глядя на Ликише сквозь дым курительной трубки: "Корсей ещё ищет себя. Огонь в нём есть – да только пламя это слепое, яростное".
Ириль долго терпел его безумства. Пока однажды не случилось то, что переполнило чашу.
В лавке старого ирильца, куда забредали заезжие циклопы — грубые, могучие верзилы с каменными кулаками, — разыгралась кровавая бойня. Аморф уговаривал Ликише проявить терпение, но тот лишь оскалился, как голодный шакал, и шагнул вперед.
Испытание силы духа.
Бой был яростным, стремительным. Ликише тощий, гибкий, быстрый кружил вокруг массивного циклопа, словно оса вокруг медведя. И когда гигант рухнул на колени, Аморф понял: необходимо унять необузданность корсея.
Так Ликише попал на Арену.
 сердце Кифареса, среди знойных ветров и пересохших рек, стояла она — проклятая Такхташ. Амфитеатр-могила — место, где победителей не было, а только трупы. Сюда сгоняли всех, кого жаждала видеть мертвым империя: мятежных магов с опалёнными пальцами, чернокнижников с языками, вырезанными за неправедные заклятья, воинов, осмелившихся поднять меч не на того господина. Даже простых преступников — лишь бы кровь лилась, лишь бы толпа ревела. Но самое страшное было не в этом...
Бои шли по ту сторону зеркала.
Солнце там пекло так, что кожа трескалась за минуту. Белая равнина — идеальная, ровная, без единого камня, без тени — тянулась до самого горизонта, сливаясь с небом в ослепительном мареве. Настоящая печь. Идеальное поле для убийства. А в центре старого амфитеатра, на потрёпанном манеже, дрожал отблеск того мира — как призрачное окно, показывающее зрителям всю агонию сражения.
И вот уже четвёртый бой подряд по этой белой пустоши бродил он — альхид, опальный корсей, изгой.
Корсей Ликише Асхаев-Дан Второй. Его бросили сюда на… перевоспитание.
Но Такхташ не воспитывала, она ломала!
Он брел по раскалённой пустоши, едва волоча ноги. Воин, чьё имя когда-то гремело на все четыре стороны света, теперь был всего лишь тенью - измождённой, иссушенной, но не сломленной. Сколько времени прошло? Семь дней? Семь секунд? Или семьдесят лет? В Такхташе время текло иначе.
После последней схватки с тремя сестрицами-призраками что-то в нём переломилось. Ликише изменился. Солнце не просто палило, оно выжигало всё до тла. Песок спекся в стеклянные потёки, искрящиеся ядовитой синевой. В редкие часы относительной прохлады, укрывшись под каменными выступами, он наконец мог думать. Вспоминать. Подумать об своих шибкиах и понять в чем он ошибся. Больше не было той слепой ярости, что заставляла крушить всё вокруг. Не было демонов, шептавших на ухо, даже змей в груди притих, будто признав его право быть хозяином собственной судьбы. Теперь он видел к чему ведёт его путь. И впервые за долгое время - выбирал его сознательно.
На горизонте замерцала фигура. Корсей прищурился, всматриваясь в дрожащий маревом воздух. Мираж? Нет. Там кто-то был. Он двинулся навстречу, ноги сами несли его вперед, будто ведомые незримым зовом. С каждым шагом силуэт становился четче, и, тогда он узнал его.
Криос.
Его верховный космический брат.
Трехметровый исполин возвышался над выжженной равниной, его массивные рога, закрученные в спирали могущества, будто пронзали само небо. Крепкий гигант не просто силён, он и есть первопричина силы.
— Брат... — прошептал корсей, ощущая, как древний трепет змея пробегает по спине.— Как так произошло?
Великан молчал. Его мускулистые руки, способные поднимать целые миры, медленно сжимались в кулаки. Три звезды --- именно столько планет носило его имя. Три неистовых светила, плясавших в такт его ярости. Криос не просто правил ими — он играл с ними, как ребенок с камешками, проверяя пределы своей мощи. И теперь он стоял перед Ликише не как брат, а как последнее препятствие.
Ликише только сейчас вспомнил о слухах, которые ходили вокруг Арены. Раз он здесь, значит все, что говорят болтливые языки, — правда. Его присутствие в Такхташе вполне заслуженно, как для Криоса. Гигант приблизился вплотную, его горячее дыхание обжигало лицо корсея,  словно порыв адского ветра, глаза, налитые кровью, сверкали холодной яростью. Из широких ноздрей клубился дым, будто внутри этого исполина бушевало пламя самой преисподней. Гигант или титан — не важно, он был массивным. Каждая его мышца казалась выкованной из стали, серая кожа, покрытая редкой щетиной, золотое руно из будто из орихалка блестела под палящим солнцем. Широкий пояс, опоясывающий могучие бедра, тяжелые браслеты, впивающиеся в запястья  всё кричало о его неприкосновенности. Даже в изгнании он оставался богом.
А корсей?
Он сбросил последнюю окровавленную тряпку, обнажив иссушенное тело. Ребра проступали под кожей, старые шрамы и новые рассказывали историю бесконечных схваток. Ни мощи, ни величия — жалкий человечешка.
— Ну что, брат... — хрипло прошептал Ликише, поднимая голову. — Ты пришел закончить то, что начал?
Криос молчал
Перед глазами Ликише пронеслось воспоминание — последний раз, когда их пути пересеклись. Криос, восседающий на троне из планетарных обломков. Сам корсей, стоящий перед ним с окровавленными кулаками и без нее... И тот приговор, брошенный сквозь зубы: "Ты — ошибка, которую Криос исправит!".
— Ну что? — хрипло выдохнул Ликише, ощущая, как горячий песок жжёт босые ступни.— Помяним прошлое?
Великан медленно сжал мощные кулаки, металические браслеты заскрипели под напряжением.
— Фиди осмелился помнить? — прогремел Криос, и его голос раскатился по пустыне, как гром. — За то, что зодиакальный круг дал Офиусу новое имя! За то, что назвался Фиди... Обманщик!
Он сделал шаг вперед, и земля дрогнула. Песок вздымался вихрем под рёв Криоса.
— Криос, дружище, меня так обманули, ввели в заблуждение...— не убедительно оправдывался Ликише.— Даже лишили права выбора! Имя дали что ни на есть самое прямой! Змея! Как можно было не догадаться?
— Ты Криоса за глупого считаешь?! — Титан ядовито прошипел. — Ты думаешь, Криос не заметил и не пустил своих ищеек?  Фиди полагал уйти от возмездия вот таким образом, просто не явиться? Обманщик! Криос не простит ошибку Фиди!
Ликише стиснул зубы. Страх сковывал, но разум работал ясно: наблюдай, изучай, ищи слабость.
— Может поделишься правдой? — Корсей нарочно тянул время. сунул руки в карманы, расхаживая туда-сюда. — Или боишься, что даже пыль окажется хитрее тебя и положит на обе лопатки!
Глаза Криоса вспыхнули багровым огнём.
— Фиди? Не смеши Криоса! Я — ГРОМ, РАЗРЫВАЮЩИЙ МИРЫ! —  рёв титана поднял песчаную бурю. — Криоса изгнали не за слабость — за то, что СТРУСИЛИ перед силой способной менять вселенную!
— О чем ты толкуешь?! Расскажи свою историю.
Великан ударил себя в грудь, и эхо покатилось по пустыне.
— Круг трепетали перед походами Криоса! Шептались за спиной, когда Криос приносил Урану дары! —  голос титана внезапно стал тише, но от этого лишь страшнее. — Дети света? Ха! Звёзды гаснут — такова их природа. Криос лишь ускорял неизбежное.
Ликише почувствовал: вот оно — трещина в броне.
— Значит, правда... — Ликише намеренно сделал шаг назад, будто в ужасе. — Ты и вправду прислуживал тому, кого сам же называл чумой?
На миг воцарилась тишина, потом титан взревел. Горячий ветер пустыни завыл, будто вторил его ярость.
— Да что змея знает о вечности?! Криос стоял на страже Врата Палингенеси;ас, когда предки обманщика ещё ползали в грязи! Каждую космическую зиму Морена, архаичная. цикличная богиня, приходила ко мне — старуха с когтями изо льда, с дыханием вьюги! И каждый раз Криос тащил её за седые космы к Вратам, чтобы переродить её, чтобы космическая весна пробудила спящие миры. Перерождение Марьяны из Морены — это несущая жизнь! Само олицетворение космического цикла! — Великан внезапно замолчал. Его могучая грудь тяжело вздымалась. Голос впервые дрогнул. — Но в тот раз… Морена не пришла. Криос искал её во всех уголках вселенной, а миры тем временем умирали. Дети света плакали, звёзды гасли… и тогда Криос сжалился над бедствующими и отдал их Урану. Пусть лучше исчезнут в мгновение, чем медленно погибать в агонии! А потом… Криос увидел. — Титан внезапно заговорил тише, и от этого стало ещё страшнее. — Зодиак специально отпустил её. «Пусть миры умрут», — сказал проклятый круг. — «Новая вселенная родится из пепла».
—— Ты отдал миры Урану, потому что сжалился? — выдавил Ликише вспоминая прошлое, повторил вопрос.  — Ты отдал миры Урану, потому что сжалился или потому что устал? А Зодиак... Круг  всегда шепчет: «Новая вселенная из пепла». но кто сожжёт старую? Не Уран, не ты, Криос, и не я. Мы все только дрова. Мне жаль тебя, Криос. Ты тащил Морену за космы тысячи зим — а она не хотела идти, потому что просто хотела жить.
— Вот за что Криоса изгнали? За то, что Криос ОТКАЗАЛСЯ принять их "мудрость"! -- Овен замер, его дыханье стало тяжелым, как предгрозовой ветер.
-- Я был там!
— Ты..?— голос титана внезапно стал тише, но от этого лишь страшнее. — Ты вел её ко мне?
Ликише почувствовал, скрывать правду теперь не было смысла.
— Да! Это был я!— Лиикше невольно стал оправдываться, будто искал прощения у Криоса. — Я не смог отпустить её. Когда она стала чёрной ведьмой, седой и страшной, она пришла ко мне в последний раз — не просить, а просто… побыть. Я обнял её. И сказал: «Не ходи к Вратам в эту зиму. Останься». И она осталась. Криос… она не пришла к тебе не потому, что хочет жить!
Овен засмеялся. Этот смех был страшнее любого рёва — хриплый, надломленный. Глаза, ещё секунду назад полные ярости, вдруг стали холодными.
— "Правильный поступок"? — он произнёс это так тихо, что Ликише невольно шагнул назад. — Обманщик называет предательство правильным? Криос чувствовал, как умирают те планетыаж: каждый крик и каждый вздох, на своей шкуре ощутил смерть! Твоего «червя», подняли, теперь обманщик — Страж Порога? Тот, кто решает, что перейдёт в новую эру... Хидроос... М-м-м, скажи обманщик, твой "червь" заслужил эту честь прислуживать...
— Ты... — в голосе Ликише впервые прозвучало нечто, кроме гнева. Сомнение. — Ты говоришь, будто я... ради места?
Корсей ухмыльнулся, Криос вздрогнул. Тишина повисла между ними, густая, как предрассветный туман. Даже раскалённый воздух Такхташа замер, будто испуганный произнесённым именем.
— Хидроос? — титан выдавил из себя хриплый смешок.
— Хидроос!
— Это лжец не «чистит» путь, — прошипел Криос. — Негодяй готовит жертвенный алтарь. И тут ему нужен истинный обманщик! Цепная псина, которая жаждет призания ради места!
— Ах, ты... Ты кого цепным псом назвал?
Пространство вокруг них заколебалось. Песок вздымался вверх, образуя вихрь.
—  Фиди обманщик! А теперь... — Криос сделал шаг вперёд, и земля застонала под его тяжестью. — Обманщик увидет, на что способен настоящий палач.
Размах руки Криоса рассек воздух и песок взметнулся вихрем, но корсей уже не было на месте, лишь искривленное марево на его месте. Ликише отпрыгнул в сторону, тело его изогнулось, как лук перед выстрелом. Мгновение  и он приземлился бесшумно, словно тень, скользящая по выжженому песку. Криос медленно поворачивался, его массивные ноги ворочали корку земли. Он рычал, вглядываясь в пустоту перед собой, но Ликише уже не было в зоне удара.
— Страж порога, значит?-- Криос бушевал.
Его кулаки, подобно падающим метеорам, вбивали землю вглубь, превращая твердь в решето из трещин и пропастей. Песок кипел под ударами, воздух дрожал от рёва титана — но корсей уже не был под ногами. Он взмыл вверх, оттолкнувшись от последнего цельного камня, и на миг завис в воздухе, будто сама пустошь задержала его падение. Его заклинание родилось в мгновение ока. Пальцы сложились в древний жест, и между ними вспыхнул змеиный лук — живой, извивающийся, сплетённый из зелёного пламени и яда. Тетива натянулась сама, и стрела, рождённая из сгустка магии, уже жаждала полёта.
— Обманщик думает, что Криосу не под силу магия воздуха? Ха!Ха! Ха! — злостно рассмеялся великан.
Титан взмыл вверх, вопреки своей исполинской массе, будто сама пустошь признала его власть. Его рога, мерцающие позолотой, стали неприступной твердыней щитом, отражающим магию, стеной, перед которой меркли чары. Каждая выпущенная корсеем стрела зеленая, ядовитая, извивающаяся встречала непреодолимую преграду. Криос даже не утруждался уклоняться. Он отражал.
Великан не просто защищался. Он наслаждался.
— Обманщик думал, что жалкие чары могут повлиять на того, кто стоял у Врат Перерождения? — его голос гремел, смешиваясь с гулом магического ветра. — Криос отражал бури, что рвут миры на части, а обманщик всего лишь мушка, жужжащая у моих рогов!
Ликише отпрыгнул назад, чувствуя, как почва уходит из-под ног. Его преимущество — скорость и сила. Магия Ликише таяла на глазах. Но что, если... Он посмотрел на закрученые рога Криоса.
Орихалк.
И тогда его глаза сузились. Песок замер в воздухе, будто сама Такхташ затаила дыхание. Ликише раскинул руки, пальцы его расслаблены, поза открыта — жест либо капитуляции, либо приглашения. Его дыхание ровное, но в глазах — не смирение, а расчет. Криос, покрытый потом и пылью, тяжело опустился на одно колено. Его могучая грудь вздымалась, рога, еще мгновение назад сиявшие орихалком, теперь потускнели. Казалось, он и правда выдохся.
— Довольно... — прохрипел титан, опуская голову. — Обманщик выстоял.
Корсей медленно опустился перед ним, касаясь земли носками пальцев.
— Значит, мир?
Криос поднял взгляд, их глаза встретились — и в тот же миг оба рванули вперед. В последний миг, когда титан уже почти настиг его, Ликише изменился. Кожа затрещала, будто ломались не кости, а сама реальность. Человеческая оболочка распалась и на пески Такхташа упала тень, огромная, извивающаяся, пронизанная зелёным пламенем. Хвост, тяжелый, как скала, ударил титана в грудь. Криос отлетел, впервые за тысячелетия ощутив физическую боль. Его рога, треснувшие от удара, испускали тусклый свет.
— Офиус... — Криос поднялся, выплевывая черную кровь. — Обманщик?!
Ликише уже не был человеком, он был Змеем. Но в его глазах, все еще человеческих, горело что-то чужое — древнее и очень голодное.
Огромный королевский Наг возвышался над Криосом, его гибкое тело, обвившее титана, сжималось с нечеловеческой силой. Чешуя, черная как космическая пустошь, переливалась ядовитым золотом, а глаза горели холодным, бездушным светом. Овен рванулся в последнем порыве ярости. Его исполинские руки впились в змеиную голову, пальцы сжимались, пытаясь раздавить череп, как он это делал с планетами. Но Наг не был камнем, он был жидкой тенью и скользкий.
— Офиус не можешь быть им! — ревел Криос, чувствуя, как кольца сдавливают его грудь. — Офиус исчез! Офиус был стерт!
Титан судорожно закатил глаза, его могучие конечности затряслись в искусственной агонии. Пена, черная от яда, выступила на губах. Тело обмякло, словно и вправду пораженное смертельным токсином. Ликише замедлил движение колец. В тот миг, когда хватка ослабла, пальцы Криоса внезапно ожившие, словно стальные капканы  впились в змеиную плоть. Чешуя лопнула под нечеловеческим давлением. Внутренности змея, черные и переливающиеся, хлынули наружу, как разорванный трубопровод.
— Криос знал, что Офиус проглотишь наживку! — проревел титан, его голос гремел, как падающая гора.
Змей бился в его руках, хвост хлестал по песку, оставляя глубокие рваные раны. Но титан не отпускал. Змей рванулся вперед, обвиваясь вокруг Криоса в отчаянной попытке удушения, но великан уже ждал этого.
— Нет.
Его руки — все еще сжимающие кишки змея — дернулись в стороны...
* * *
Трибуны представляли собой живой кошмар: гномы-ростовщики с крючковатыми пальцами, пересчитывающие окровавленные монеты; тролли в рваных мантиях, облизывающие зазубренные клыки при виде страданий змея; люди-тени с пустыми глазницами. Воздух арены гудел от напряжения, словно натянутая тетива перед выстрелом. Тысячи глаз – желтых, красных, лишенных век – впились в песок, жадно ловя каждый момент агонии. Еще тогда все стало ясно как день, когда Саржа, размахивая кувшином дешёвой палёной браги, выпалил всё Аморфу ещё до того, как успел толком протрезветь. Его речь была ужасной, едва что-либо разберешь, а когда тот поведал историю знакомства с неким нищим, который надоумил его продать Змееносца на Арену... ради воспитания.
— "Ты посмотри, колдун, какая тут практика-а! Тут не то что змея твоего — тут сами боги кости перемывают! Сам видел — одного такого, как поганку сюда притащили... Ну, или он сам пришёл... Короче, твой парень тут закалится, как сталь! А может, и сдохнет, ха-ха!"
Дым сигар и смрад перегара окутывали Аморфа и Саржу, словно саван. Они стояли в самой гуще беснующейся толпы, но их молчание было громче любых криков. Знали, что букмекеры подтасовали этот бой. Знали, что имя Криос на табло — не случайность.
— Если он проиграет, мы станем следующими на этой арене, — прошептал Аморф.
Саржа нервно облизнул потрескавшиеся губы, пальцы судорожно сжали грязное трапье похожее на рубаху. Он чувствовал этот взгляд — тяжелый, свинцовый, скользящий по его спине. Кто-то наблюдал за ними и ждал.
— Криос... он ведь не просто гладиатор, да? — его голос дрожал, словно струна. — Он же...
Аморф резко схватил за плечо, сильно сжал его, заставив замолчать.
— Рога... В них сила. Если змей додумается...
Саржа фыркнул, вытирая пот со лба грязным рукавом:
— Ну да, конечно. Вот только мой "племянничек" сейчас больше похож на мокрую тряпку, чем на побдителя!
Грохот с арены прервал его.
Змей начал заметно слабеть. Толпа зрителей лихорадочно принялась отсчитывать секунды до конца поединка. Саржа, как мог, удерживал свою дрожь, скрестив руки на груди, мысленно молился своим богам. Аморф ощутил во рту вкус старой меди. Его пальцы, обычно такие уверенные, дрожали, готовились рисовать знаки - древние руны, заклинания -- только бы спасти свою шкуру.
Некий незнакомец за спинами Аморфа и Саржи бесшумно подался вперёд. Его покрывало колыхнулось, будто под ним шевелилось нечто живое — и на мгновение обнажило реликвию, которую никто из зрителей не должен был увидеть: двадцатигранный камень, икосаэдр. Создатель живых миров. Источник самой плоти вселенной.
Аморф увидел.
И в ту же секунду его сердце пропустило удар. Внутри словно лопнула ледяная жила: холод хлынул по венам, сковал горло, пальцы рук превратились в каменные крюки.
"Чёрт... Змееносец снова — цепной пёс? Снова?" — мысль билась в черепе, как пойманная птица. Всё тело кричало: бежать, но ноги приросли к камню.
Рядом Саржа рвал на себе волосы — с мясом, клочьями. Истеричный шёпот сливался с ревом толпы.
— Он должен был выиграть... Ты же говорил... Ты клялся! Клялся, тварь! А он сейчас сдохнет! И мы — следующие! Следующие!
Аморф почувствовал, как к горлу подкатывает кислый ком. Его передёрнуло. Впервые за много лет... нет, за десятилетия он ощутил настоящий страх. А тот дремучий, допотопный ужас, когда сознание гаснет и остаётся только зверёк внутри, скуливший от неизбежной смерти.
Он понял: Ликише никогда не был главной целью. Змееносец как наживка для кого-то более значимого, кто нажил себе поистине всемогущих врагов. А они с Саржей — лишь внутри капкана. И икосаэдр блеснул не просто так. Это было предупреждение.
Толпа замерла.
Даже самые отъявленные головорезы, привыкшие к кровавым зрелищам, не могли пошевелиться. Песок Такхташа, некогда безупречно белый, теперь был залит густой багровой жижей. Тело Овна — того, кто еще минуту назад казался непобедимым исполином, — лежало, обезглавленное, его могучие рога, вырванные с корнем, торчали из пасти второго змея.
Первая змея едва живая, с разорванной плотью, но смотрящая на новоприбывшего с...узнаванием! Вторая змея— такая же, но другая. Её движения были точными, безжалостными, будто она знала, куда бить.

****
Голова Ликише гудела, раскалывалась — словно кто-то ввинчивал в череп раскалённое шило. Глаза застилала кровавая пелена, но сквозь неё он всё равно видел. Видел не просто двойника. Видел отражение. Но чьё? Почему оно отражает его самого? Откуда у того — точно такая же рана на боку, сочится той же чёрной кровью?
Ликише смотрел на другого себя, такого же — но не того.
Тот змей двигался плавно, с той же манерой, но в его глазах не было ни боли, ни усталости. Только пустота. Только ожидание.
— Кто ты? — выдавил Ликише сквозь клыки.
— Кто ты?-- повторил он его же голосом.
Голос был его собственным. Но какой-то неправильный — слишком спокойный. Окровавленный песок хрустел под чешуёй, когда Ликише, извиваясь от боли, пополз к своему двойнику. Тот не нападал. Не шипел. Просто стоял и ждал и тогда Ликише понял.
Это он.
Кости хрустнули, суставы сжались, кожа затянула раны — и вот он снова человек, хотя и не совсем. Кровь стучала в висках, каждый шаг отзывался огненной болью в мышцах. Ликише тащил за собой до невозможности тяжелое золотое руно Криоса, пропитанное кровью и древней силой. Оно оставляло на песке алую полосу, будто сама арена истекала из свежей раны. Ноги Ликише подкашивались, словно кости превратились в расплавленный свинец, грудь горела. Глаза всё ещё змеиные, с вертикальными зрачками. Он упал на колени. Его тело болело так, будто его разобрали по косточкам и собрали заново — неправильно, наспех, сквозь боль. Но самое странное крылось в другом: он чувствовал себя... целым. Впервые за долгое время. Будто этот чужой, зеркальный Змееносец забрал не только часть боли, но и всю ярость.
Толпа молчала. Даже букмекеры не решались объявить победителя. Аморф смотрел на арену с чем-то между гордостью и ужасом. Тот незнакомец исчез... но его присутствие висело в воздухе, как запах грозы.
— Этого вам хватит? Я ухожу с арены! — заорал Ликише как можно громче, надеясь, что его услышали. — Я УХОЖУ С АРЕНЫ!
* * *
Трибуны взорвались.
Гул толпы раскатился по арене, как удар грома, сотрясая древние камни Такхташа. Зрители вскакивали с мест, сжимая в потных ладонях проигрышные билеты, но их лица искажались не яростью, а восторгом.
— ЗМЕЕНОСЕЦ! ЗМЕЕНОСЕЦ!
Имя Ликише гремело под сводами, отражаясь в тысячах воспаленных глаз.
Тарантул, втиснутый между толстым троллем и гномьей ростовщицей, трясся всё время боя — трясся так, что его четыре руки мелко вибрировали, словно струны перед разрывом. Он вцепился в билет двумя левыми, а двумя правыми перебирал воздух в нервном тике. А когда Ликише, окровавленный, но живой, рухнул на колени, тарантул взорвался. Все четыре его руки взметнулись вверх. Он махал ими, как безумный дирижёр, которому подали знак, что мир не рухнет.
— Есть! Есть, падаль! — орал он до срыва. — Змееносец! Я знал! Я знал!
Он подпрыгнул на своём каменном сиденье, чуть не свалившись вниз. Тролль рядом зарычал от недовольства, но Тарантул не слышал. Он схватил себя за голову двумя руками, двумя другими сжал кулаки и потряс ими в сторону арены, будто посылая Ликише воздушный поцелуй хищника.
— Ах ты, чешуйчатый красавец! Сколько я на тебя поставил! — Теперь я куплю эту чёртову таверну! И столы., стулья. чашечки маленькие! Все куплю! — Он схватил гномью ростовщицу за плечо, та взвизгнула, и, прокричал ей прямо в ухо: — Видала?! Он выжил! А ты говорила — «ставь на Криоса, страховка». Какая страховка?! Это Змееносец, мать его! Самый живучий гад во вселенной!
Он опустил руки только спустя минуту, и они повисли, тяжело дыша. Тарантул вдруг обмяк, прижал все четыре конечности к груди и закрыл глаза.
"Слава Матери, — подумал он уже облегченно вздыхая. — Теперь мы не будем в постоянных бегах и в поисках подходящей пищи".
В это время Аморф стоял неподвижно.
Его пальцы сжимались в кулак, но взгляд был прикован к пустому месту на верхней трибуне. Там, где только что сидел обладатель икосаэдра... теперь совсем пусто. В эпицентре этого гула, среди вони перегара и пота, выделялась одна фигура — букмекер. Он протискивался сквозь толпу, его костлявые пальцы сжимали увесистый мешки полные кругляшами, а тонкие губы растянулись в довольной ухмылке.
— Вы себе не представляете, как я разбогател! — его голос, пронзительный, как визг точильного камня, пробивался сквозь рёв толпы. — Я знал, что этот парень одолеет самого... Овна!
Его черный костюм — поношенный, но щегольской — сливался с толпой, но белая бабочка на шее ярко выделялась, как знак принадлежности к чему-то большему, чем просто подпольная контора. От радости букмекер неожиданно подскочил к Сарже и Аморфу, обнял их за плечи, словно старых добрых друзей, и обратился к колдуну:
— Следующий бой будет ещё интереснее! Вы не представляете, кто сейчас со мной говорил. Морена хочет видеть этой ночью у себя вашего Змееносца
Имя Морены прозвучало как удар колокола — тяжёлый, низкий, заставивший воздух сжаться. Аморф напрягся. Каждая мышца его тела окаменела.
— Морена? А не-е та-а эта-а... — начал Саржа растягивая свою мысль.
— Поверьте, это того стоит! — В голосе букмекера звенела насмешка, но под ней угадывалось и обещание: что-то невообразимое, ради чего можно рискнуть всем. — Морена, моя госпожа, главная женщина здесь... — он облизал пересохшие губы, и глаза его загорелись маслянистым блеском, — ...и она не потерпит отказа.
Аморф почувствовал, как холодная игла впилась в основание черепа. Он перевёл взгляд на Саржу,  тот побелел как мел, и беззвучно шевелил губами, будто молился. Колдун понял: отказывать Морене нельзя. Никто не отказывал. Даже Криос когда-то тащил её за волосы, но он был титаном, а они — всего лишь люди на арене её интересов.
— Когда? — выдавил Аморф, не узнавая собственный голос.
— Сегодня, — букмекер улыбнулся, обнажив подпиленные зубы. — В полночь. Не опаздывайте. Она не любит ждать. И к тому же она очень щедра... если вы за кругляшами здесь.
Последняя фраза сорвалась с его гут с хищной ухмылкой. Кругляши — золото, орихалк, власть, тайны? Или что-то куда более ценное?
— Если она освободит его от дальнейшего участия на арене. А то я так своего человечека потеряю.
Голос Аморфа прозвучал холодно, будто сталь, заточенная под удар. В этих словах была не просьба, а расчет — каждый слог взвешен, как монета на чаше весов.
— Ну, какие могут быть вопросы, когда тут сама Морена…-- Букмекер сделал паузу, и в воздухе повисло что-то невысказанное, словно даже имя её было опасно произносить полностью.— У моей госпожи остались к нему дела.
Саржа приподнял бровь, его глаза сузились от любопытства.
— Они знакомы?
Вопрос повис между ними, как дым после выстрела. Аморф усмехнулся, и в этой усмешке было что-то хищное.
— Похоже, у вашего красавчика имеется еще один талант, кроме как поразительно сражаться.— ответил букмекер и тень скользнула по маске Аморфа, сам не мог предугадать о чем думал его собеседник, но тот охочий на выгоду, жадно спросил. — А может, мы с тобой сторгуемся? Продай мальчишку. Естественно, за высокое вознаграждение.
Тишина.
Аморф медленно покачал головой.
"Ты даже не понимаешь, во что ввязываешься, старина." — Но вслух он лишь сказал: — Некоторые вещи не продаются. «Мальчишка»? Корсей из династии Асхаев-Данов. Внук сарфина Аллеля Асхаев-Дан. Младший сын союза коссея Годесиса и коссеи из Диффды. А также наследник престола. Корсей! Сарфин Иириля! Его полное имя — альхид Ликише Офиус Асхаев-Дан.
Слова падали, как удары молота по наковальне — тяжело, безвозвратно. Воздух вокруг словно сгустился, наполнившись внезапным осознанием. Букмекер замер. Его глаза расширились, рот приоткрылся, а на лице медленно расползлась гримаса то ли ужаса, то ли восторга.
— У-у-у-у! Какие люди в нашем театре! — Он откинулся назад, закатив глаза к небу, будто ища там подтверждения услышанному. — А что это он тут делает?!
Саржа фыркнул, скрестив руки на груди:
— Надо было признаться сразу, когда он покуролесил в баре с теми циклопами.
Аморф сквозь маску медленно улыбнулся, в его глазах мерцало знание, недоступное остальным.
— Практикует змея.
Тишина. Где-то вдали посыпались монеты, звеня, как предвестник бури.Букмекер не унимался.
— Послушай, а мне вот всегда было интересно, откуда он у них этот змеёныш?
Он причмокнул, глаза его блестели азартом, словно он уже чувствовал вкус новой интриги. Аморф резко обернулся, и в его глазах вспыхнуло что-то тёмное — старая рана, воспоминание, которое жгло сильнее пламени.
— С рождения!
— Одно поколение и один Змееносец. Цикличность.
Голос его звучал как скрежет камня о камень. Букмекер закатил глаза и рассмеялся, но смех его был нервным, будто он пытался отмахнуться от чего-то необъяснимого
— Все-таки это правильно, что решили выйти на арену! Змей молод, горяч, у нас и не таких усмиряли. К тому же страшно красив. Мора его сразу узнала.
Аморф сжал кулаки.
— Когда мой парень выйдет из арены?
Его голос перекрыл все другие звуки, словно удар гонга. Букмекер замер, потом развёл руками, изображая наигранное недоумение.
— Вот не пойму, как ты нашёл такого ученика?! Это же настоящий алмаз! Знатный альхид. Первородный! Будущее величественного города Мириды! О нём мало кто знает, но все же может, всё же договоримся?
— Это мой племянник! — Вскипел Саржа.
Букмекер отпрянул, наконец осознав, что игра зашла куда дальше, чем он предполагал. Аморф лишь усмехнулся.
"Теперь ты понял, с кем связался?"
— Божечки же ты мой! Вы меня не перестаете удивлять! Сам придворный казначей тут!
Букмекер захлопал в ладоши. Голос звенел, как переполненный кубок, из которого вот-вот прольется хмельное веселье.
— Рой Саржа здесь, на трибуне! Сын моего старого друга Роя Саржи-старшего. Нам пренепременно есть о чем поговорить... Не тут, конечно.
Он подмигнул, словно предлагал не просто беседу, а темную сделку, приправленную старыми долгами и тайнами.
— Ну что, купить мальчонку не получится, так, может, отпразднуем дело, пока парень как следует отдохнет…-- Его голос стал сладким, как испорченный мед. — Сегодня я угощаю. Тем более я настоятельно рекомендую вам остаться.
Тут его взгляд скользнул вверх, к трибунам. На ступенях выше сидел кто-то... Как тень сидел тихо. Букмекер едва слышно прошептал:
— Этот был с вами? Он с вас глаз не сводил!
Саржа испуганно обернулся: — Шутишь! Никого там не было…
Глава 22
Ликише переступил порог — и мир перевернулся. Воздух ударил в лёгкие едкой смесью разлагающейся плоти и тяжёлой амбры, будто кто-то пытался скрыть смерть под дорогими благовониями — и лишь сделал её ещё отвратительнее. Оракул восседала на пропитанных сыростью подушках, её иссохшее тело обмотано гниющими тряпками, впитывающими жёлто-бурую сукровицу из ран. Лицо — тёмный пергамент, стянутый над черепом, с мутными, затянутыми плёнкой глазами, которые всё равно видели. Видели слишком много.
В руках она держала треснутый муштук, из которого клубился густой, липкий дым. Он окутывал комнату, искривлял пространство, заставлял стены дышать. Ликише схватился за дверной косяк — тошнота подкатила к горлу, сознание вот-вот поплывет. Единственным источником света — стеклянная бутыль с блёклым зелёноватым пламенем внутри. Оно отбрасывало тени, которые шевелились сами по себе, повторяя движения червей на стенах. Трупные черви...Жирные, блестящие, они копошились в гнили, пожирая отбросы, а затем лопались, превращаясь в синих мух. Насекомые роем носились по комнате, садились на лицо Ликише, забирались под одежду…
— Ближе, змеиное дитя…— голос оракула скрипел, как дверь в забытый склеп. — Ты же пришёл узнать, что ждёт тебя?
 Она усмехнулась, обнажив почерневшие дёсны, которые помнили вкус живого мяса. И тогда тени на стенах зашевелились быстрее, сливаясь в очертания чего-то древнего… чего-то такого, чему не место в мире живых.
— Я… я не понимаю, — выдавил Ликише, и его голос прозвучал жалко — как скулёж пса.
— Возможно, это не то, что ты хотел увидеть… — Голос оракула скрипел. Тени на стенах сжались, превратившись в силуэты. Такие маленькие, жалкие, сгорбленные над землёй, словно черви, выползающие из падали. — Простой человек имеет простой мир, а в нём простая радость и простая скорбь. Довольно простые слова. Вселенная оставляет таким простую жизнь, не прося ничего взамен, но ты…Ты нечто другое, что ведет этих простых бедолаг к их благополучию. От тебя зависит их умеренная жизнь.
Дым из кальяна клубился, образуя картины: деревни, поля, ничтожные жизни, крутящиеся, как жуки в навозе. Она швырнула горсть костей на пол — и они закатились, превращаясь в звёзды, которые тут же погасли, сгорев в небытии. Внезапно тьма сгустилась вокруг Ликише, обволокла его, как саван.
— Растолкуй мне! Скажи, что ты видишь? — закричал Ликише.
Оракул взмахнула рукой: резко, как палач, заносящий топор. Приказала ему молчать и продолжила:
— Ты — мириады жизней. Ты тот, кто стоял за опорой порядка. Твоё имя внушало трепет живым, а слово — воскрешало мёртвых. — тени оракула показались плотские образы: страсть и падение, грязь и величие, сплетённые в один грязный клубок. Старуха вскочила. — её тряпки зашевелились, как живые, как вторая кожа, полная личинок. — Но ты скрылся! Спрятался! Ждёшь, когда мы перережем друг друга? Мы надеялись на тебя, а ты что?
— Я? На меня?
Она плюнула на пол — и плевок зашипел, превратившись в маленького змея, который тут же извился и исчез в щели, оставив после себя мокрый, гниющий след.
— Ты играешь в этот чертов цирк! — зашипела она, и её голос разрывал тишину. — Бьёшься с немощными! Прячешься за стенами! Ты — трус, Офиус! Самый жалкий трус из всех, кого я видела за тысячу лет!
Она вонзила когтистые пальцы ему в грудь — так глубоко, что он почувствовал, как холод касается рёбер.
— Чем ты там пропитан?!
И тогда Ликише увидел тьму, не ту, что снаружи, а ту, что внутри.
Гнев.
Предательство.
Собственное лицо, которое отворачивалось от кричащих.
— Я не прятался… — Ликише сжался, вгляделся очень потерянно, но в его глазах не было правды.
— Нет! — Её крик разнёсся по комнате, разбивая бутылки, поднимая червей в вихре. — Ты боишься выпускать его! Боишься того, кем можешь стать! Разве такого Змееносца мы ждали? Разве этого мы заслужили?!
Тени завыли — смеясь и плача одновременно. Гниющая хватка старухи впилась в его шею. Костлявые пальцы вдавливались в плоть, перекрывая дыхание — не для того, чтобы убить, а чтобы заставить вспомнить. Он уже не чувствовал боли. Только леденящий ужас от того, что проносилось перед его внутренним взором.
Элида.
Не цветущий край.
Выжженный труп планеты.
Земля — растрескавшаяся, чёрная, покрытая пеплом и иглами мёртвых деревьев, торчащих, как кости из могилы. Ни ростка. Ни капли воды. И люди…
Матери, прижимающие к груди пухлые, но уже синие от голода тела младенцев. Их крики нечеловеческие, хриплые, сливающиеся в один сплошной вой, от которого сворачивается кровь. Старики, падающие на колени перед высохшими колодцами, скребущие землю ногтями до крови в поисках хоть капли. А над ними Элл и Эрр -- два солнца, сливающиеся в единую массу, одно пожирает другое. Их свет искривляется, разрывая атмосферу. Эхо между ними разрушает планету.
Ударная волна и конец.
— Ты видишь? — прошептала старуха, и в её шёпоте не было сочувствия — только яд. — Это — твоё наследие. Ты — тот, кто мог это остановить. А ты сбежал. Спрятался в дешёвом баре. Позволил себя продать на арену, как скотину. И теперь этот мир умирает, потому что тебе было плевать.
— Это невозможно, — прошептал Ликише, и его губы дрожали.
— Всё возможно! — закричала она, и стены содрогнулись. — Возможно для того, кто не боится! А ты — боишься. Ты всегда боялся. Своего дара и своей тени. Своей силы. И вот цена твоей трусости — выжженная Элида.
— Я… я не верю! — закричал он в ответ, но в его крике не было веры в собственные слова.
Голос старухи зашипел прямо в ухо — гнилой, как сама комната вокруг. Её пальцы сжались на шее ещё сильнее — так, что хрустнули позвонки. Где-то в видениях мелькнуло его собственное лицо — равнодушное, отвернувшееся от умирающих. Черви сползали со стен, киша по его плечам, заползая под одежду, в уши, в ноздри — он не мог дышать, не мог думать.
— Но ты выбрал укрыться, — прошипела она, — и теперь это уже начинается.
Ликише вздрогнул. Его рука сама потянулась к поясу — к тому месту, где когда-то висел клинок. Но его там не было.
— Выбор ещё есть… — прошептала старуха, и её пальцы разжались. На шее остались глубокие, кровоточащие следы — знак, который никогда не заживёт. — Но времени… уже нет. Охотник за змеем близко. Его призывают. Кто-то хочет уничтожить Офиуса.
Она отшатнулась, и тени на стенах замерли, как звери перед прыжком.
— И если ты снова сбежишь, — добавила она, глядя прямо в душу, — то Элида будет лишь началом, следующей будет вся вселенная. И мы все умрём с твоим именем на губах — как проклятием, а не как молитвой.
Она плюнула во второй раз — на этот раз в лицо Ликише. Слюна обожгла, как кислота, оставив белёсое пятно на щеке.
— Убирайся, — прохрипела она. — Иди, пока я не передумала и не скормила тебя теням! Но помни: когда придёт кипейный охотник, выбирай, будешь стоять или падать на колени от ужаса?
***
Но там, где Ликише проваливался в мрак и гниение, взору Хионы открылся мир, сотканный из света.  Этот свет не слепил, он обволакивал. Тёплый, золотистый, текучий, как мёд на солнце. Он струился отовсюду: от каждой песчинки, от каждого листа, от самой пустоты между деревьями. Воздух здесь был прозрачным до звона, где каждый вдох наполнял лёгкие не воздухом, а тишиной и в этой тишине не было ни угрозы, ни боли, только спокойствие, от которого у Хионы перехватило дыхание.
Высокий каменный столб, увенчанный серебряной ротондой, возносился к самому небу. Вокруг другие столбы, с которых низвергались хрустальные водопады, разбиваясь о камни в миллионах радужных брызг и в центре, на шёлковой кушетке, покоилась богиня.
Её кожа глубокого синего оттенка, словно ночное небо в сумерках. Множество рук плавно двигались в такт незримой мелодии, то прикасаясь к лепесткам цветов, то ловя солнечные лучи. Цветы вокруг неё были живыми. Маленькие бутоны с крошечными личиками улыбались, подпевая нежной песне ветра. Их лепестки-руки сжимали миниатюрные флейты, из которых лилась музыка, похожая на смех ребёнка.
Лилипуты? Духи?
Хиона не знала, но они радовались искренне, по-детски. Мотыльки и бабочки кружились в танце, их крылья переливаются всеми цветами радуги. Воздух был сладким, пропитанным ароматом карамели и мёда от расписной курильницы, стоящей на низком столике. Солнце ласкало кожу богини, а она, закрыв глаза, улыбалась, словно слушала саму вселенную.
Хиона нашла свое счастье.
Голос провидицы звенел, как хрустальный колокольчик, наполняя воздух тёплыми вибрациями. Хиона, очарованная, сделала шаг вперёд. Её золотые волосы переливались в лучах солнца, словно живое сияние. Она опустилась на колени перед богиней, покорная, как дитя перед матерью.
— Вы прекрасны…
Оракул улыбнулась, и в этом движении было столько нежности, что даже воздух вокруг заиграл радужными бликами.
— Мне не так часто приходится видеть золотовласую мелиссу бореев. -- Её пальцы коснулись волос Хионы, лёгкие, как дуновение ветра.— Этот редкий случай нужно воспеть в песнях доброты и красоты всей Вселенной!
И тут же цветы подхватили её слова.
«Ла-ла-ла…»
Их крошечные голоса сливались в единую мелодию — чистую, как родник.
— Чтобы воспеть красоту, слов не надо, — провидица закрыла глаза, вдыхая музыку. — Нужно только… почувствовать.
Хиона рассмеялась:
— Это очень прекрасно!
Её сердце переполнялось восторгом, радость пульсировала в каждой клеточке, а вокруг цветы пели и бабочки танцевали, солнце ласкало кожу. И голос провидицы растекался, как мёд, наполняя воздух древней мудростью и тихой грустью. Её синие пальцы провели по краю курильницы, и сладкий дым завился новыми узорами.
— Я давно существую вне пространства и времени... гуляю где хочу и как хочу.  Давным-давно я увидела, что сегодня ты явишься ко мне...-- Хиона затаила дыхание.Ветер донёс до неё аромат цветов. — По доброй воле. И захочешь узнать своё будущее. А то, что ты видишь...
Провидица раскрыла ладони, и в них заиграл свет — чистый, ясный, как утро после долгой ночи. Но тут тень скользнула по лицу провидицы. Её голос понизился, став тёмным, как глубина океана:
— В отличие от твоего Змееносца... Он познал всю ту чернь, что тянет за собою. -- На мгновение воздух дрогнул, и Хиона увидела — Ликише. Такого одинокого, охваченного тьмой — Впредь будет ему уроком...
Провидица вздохнула, и картина исчезла.
— Он не виноват, что стал таким!
Голос Хионы дрогнул, но не от страха, а от яростной убеждённости. Её кулачки сжались, золотые волосы вспыхнули в лучах солнца, как пламя. Провидица наклонила голову, её многорукая тень колыхнулась на стене.
— Ох, дитя… ты так добра. А не любовь ли это?
Хиона замялась.
— Э-э… не знаю, но он хороший! -- Слова рвались из неё, горячие, как угли. Цветы вокруг затихли, их песнь оборвалась, даже бабочки замерли в воздухе. — Просто его никто не понимает! Он уже борется с собой!
Провидица вздохнула.
— О, как приятно смотреть на тебя… Ты так прекрасна, когда добра. Однако он не заслуживает тебя, бука ещё тот. Ведь можно пожалеть о своём выборе.
— Это неважно!
— Он нарек меня невестой! -- Её пальцы коснулись губ вспоминая тот первый медовый поцелуй.— Я подарила ему свой первый поцелуй. Вы же знаете магию первого поцелуя! К тому же… я поклялась родить ему наследника. К прискорбию… я другому обещана. У нас будет венчание…
— Какое самопожертвование! -- Голос провидицы зазвенел, её множество рук плавно взметнулись вверх, словно дирижируя невидимым оркестром судьбы. — Я вижу старую нить, что тянется с самых древних времён, когда живые боги ходили по этой земле. Это не просто нить. Нет.
Хиона затаила дыхание. Нить показалась глазам мелиссы, такая же золотая как ее волосы, она пульсировала в так ее сердцу. Провидица коснулась её пальцами, и нить вспыхнула ослепительным светом.
— Это клятва между Змееносцем и его лучом надежды!
В свете явились образы. Он -- темный, израненный, с глазами, полными гнева и боли и она такая светлая, с непоколебимой верой. Они стояли противоположности: тьма и свет, отчаяние и надежда. Любовь двоих, что приняли друг друга, несмотря ни на что! Никто из них не смотрел, как выглядит другой. Каждый был всецело противоречен, но их объединило нечто, что зовётся чистой, бескорыстной любовью!
Хиона вскрикнула — мир вокруг растворился, уступив место вихрю судеб, что проносились перед её внутренним взором -- сарфин Даорий в доспехах с мечом, что искрился кровью и звёздами — и дева из альхидского рода, чьи серебряные волосы струились, как лунный свет. Их руки сплетались в первой клятве, их губы шептали обет сквозь века, а до них —Сарфин Рас Ахальге, чья тень покрывала целые земли Элиды, и его избранница, бледная, как серп луны в полночь, с глазами, полными тайных вод. Они стояли среди руин храма, и клятва их горела ярче погребального костра, а до них и другие сарфины и корсеи не дожившие и до заветных десяти лет, но все Офиусы в одном лице: воины, пророки, безумцы, святые. Их тьма и их свет, их падения и взлёты и рядом, всегда рядом, та самая нить их луч надежды.Та, что шла сквозь пламя и не отпускала руку, даже когда мир рушился.
— О святая из святых, подскажи мне, что сделать, чтобы спасти его?
— Что ты спрашиваешь у меня, если уже сама на верном пути. Провидица подняла многочисленные руки, точно как та птица распахнула мощные крылья, представив перед мелиссой кругловатый животик.
— Это и есть ваше будущее.
— О боги! Святой Борей, и его великие жрецы, как же так? Это немыслимо! Это ваше дитя?
— Нет же, глупенькая, это ваше с корсеем Ликише будущее, — заулыбалась провидица. — Ваше дитя уже в пути к вам. Его могущество не имеет границ. Он спаситель Вселенной...
Оракул завершила свою песнь. Последние ноты растворились в воздухе, смешавшись с ароматом цветов и сладким дымом курильницы. И тогда она вспорхнула, словно облако, подхваченное ветром. Её белоснежное платье развевалось, как крылья, а длинный шлейф струился вниз, за пределы ротонды, таяв в солнечном свете. Десять рук раскрылись вокруг неё — чистых, сияющих, словно перья великой птицы, готовой к полёту.
— Я знала, что вы явитесь сюда и ждала вас. А теперь мой путь закончен и я снова воспряну для дальнейшей встречи с вами! Там, за пределами космоса, где меня давно ждут другие "вы". Теперь смею проститься с тобой, золотовласая мелисса Хиона, дочь горного короля, спеши спасти его, пока ещё не поздно.
И она исчезла. Только тихий звон, будто от далёкого колокольчика, прозвучал в тишине. А Хиона стояла одна среди цветов, которые больше не пели, но в её сердце горело новое знание.
Глава 23
Тишина в лавке Тарантула длилась недолго. Он спокойно разливал радужную жижу по бутылкам, его восемь рук ловко управлялись с пробками и тряпкой, клееными чашками. Тени от полок с сомнительными зельями шевелились на стенах, будто живые. И вдруг грохот, в дверь взорвалась от удара, и в помещение ввалились двое. Высокие, широкоплечные. одежда порванная, лица измождённые, но глаза как острые клинки. Тарантул медленно отложил бутылку. Его чёрные, блестящие глаза сузились, изучая незваных гостей. Ищейки! Пришли по запаху.
Он почуял его сразу, эти двое пришли по следу.
«Наёмник с оборотнем», — пронеслось в его голове.-- «Прошли сквозь двери с ворованным ключом.»
Лавку наполнило напряжение. Наёмник положил руку на рукоять изогнутого клинка и тут лавка погрузилась в хаос. Наёмник с холодными, как сталь глазами, обыскивал каждый угол — швырял в стороны бочки, срывал занавески, ворошил груды старых книг. Его пальцы впивались в стены, будто ища потайные ходы, а второй — тот, от которого несло грязной псиной — размахивал кулаками, как дубинами. Стулья разлетались в щепки, столы трещали пополам. Бутылки с зельями разбивались, выпуская зелёный дым и странные, склизкие обрывки того, что когда-то было людьми. Черепяные кружки — наследие прошлого хозяина — раскалывались о пол, их осколки звенели, как проклятия. Трофейный шкаф рухнул, рассыпав древние артефакты по полу и сквозь весь этот разгром...
Тарантул стоял за стойкой. Его руки медленно полировали чашку. Тряпка скользила по клееному стеклу круг за кругом, без единой дрожи.
— Эй, Вифалай, посмотри сюда, кто у нас здесь!
Голос пропитанный гнилью прорезал воздух. Оборотень навалился на стойку, его жёлтые клыки обнажились в оскале.
— На что он нам нужен? Лучше разузнай, где этот червяк с топорной!
Вифалай сплюнул. Один из оборотней добавил:
— Брюхатый возчик привёз их сюда. Это любимое место всяких лиходеев, в том числе и этого ползуна.
— Эй, Бон Бен, только не переусердствуй на этот раз.— предупредил Вифалай.
Бон Бен зарычал, но замер, почуяв как ядовитый взгляд  уперся в арахнийца в него и что-то промышляет.
Тарантул продолжал натирать чашку.
— Куда ты спрятал ящерку и его варварку? — Ни тяжёлый взгляд зловонного Бон Бена, ни острый оскал его гнилых зубов не мог вывести арахнийца из равновесия. — Где ящерка, насекомое?
Сердце Тарантула сжалось — не от страха, а от горькой досады. Он бросил последний взгляд на свою лавку: разбитые бутылки, растерзанные полки, осколки глиняных кружек — тех самых, что когда-то были ему дороги.
Прощай.
Но жалеть было некогда. Наёмники рвались в эпическое побоище, их смех  хриплый, истеричный  резал слух.
— Ну и рожа у этого паука! Синяя, с узорами… Я всё решил: хочу такие сапоги!
— Да он сейчас сам себя запутает в своих же восьми лапах!
Наёмники швырялись примитивными шутками, как гнилыми фруктами,  каждая попадала в цель, оставляя мокрый след.Тарантул не дрогнул. Его шесть рук (а не восемь — пока что) метнулись к поясу. Три пары сабель выскользнули из ножен единым движением. Лезвия блеснули в тусклом свете — синие, отравленные, готовые, но наёмники не остановились.
— Ой, смотри-ка, он ещё и шутить решил с нами!
— Давай, паучок, покажи, на что способен!
Тарантул вздохнул и отпустил себя. Тени сгустились, зашевелились и из-за спины арахнийца выросло ещё две пары рук.
Восемь.
Теперь — восемь. Саблей — шесть, две — пустые, но недолго. Бон Бен первым перестал смеяться, его глаза полезли на лоб.
— Э-э, Чаваки... Вифа...
Оборотень Чаваки не ответил, потому что одна из пустых рук Тарантула уже впилась ему в горло -- когтями.
— Вы хотели посмотреть, на что я способен?-- голос арахнийца звучал тихо, вежливо. — Вот.
И шесть сабель взмыли вверх и Бон Бена, разделив сальное тело на мелкие кусочки, как колбасу.
— БОН БЕН!
Бой вспыхнул яростно, словно порох, подожжённый молнией. Вифалай рванулся вперёд, как зверь, потерявший последнее. Его глаза налились кровью, а из горла вырывался хриплый рёв — смесь ярости и отчаяния. Плеть в его руках взвизгнула, рассекая воздух, но сабли Тарантула встретили её стальным танцем.
Ши-и-инь!
Кожаные полосы разлетелись на куски, будто змея, попавшая под колесо. Вифалай отпрянул, но не сдался.
— Выбирай, — прошипел Тарантул, отступая на шаг, давая пространство.
Глаз наёмника метнулся к разгромленному шкафу, а там меч... Древний, покрытый пылью веков, но живой — очень живой. Он рванулся, разбил хрустальный гроб кулаком, не чувствуя порезов. Лезвие вспыхнуло в его руке, молнии заплясали по клинку, ослепительные, яростные. Первая же вспышка подожгла балку, огонь заполз по стене, дым заклубился, едкий, удушливый. Тарантул прищурился.
Ну вот...теперь и святозары придут.
Вифалай нападал, меч вопил, разбрасывая молнии, сабли встречали их, отражали, ломали. Удар. Отступление и ещё один удар. Стекло треснуло в окнах. Дверь распахнулась от ударной волны, а на улице уже кричали.
Тарантул улыбнулся.
— Ну что...
— ...последний удар?
Восемь рук свелись в один смертельный взмах. Вспышка. Гром. Тишина.
Вифалай наконец пал и меч затих, но огонь продолжал пожирать трактир. Тарантул облегченно вздохнул.
— Надо бы уходить, но сначала надо забрать их.
Дым скрыл его фигуру.
Святозары уже бежали, но опоздали.
Глава 24
Пламя пожирало трактир, выбрасывая в ночное небо искры и пепел прошлого, но улицы уже ожили новым огнём — яростью и ликованием толпы. Сихейцы. Они валили из переулков, из подворотен, из дымных подвалов — сотни, тысячи. Их лица, выкрашенные в зелёно-чёрные узоры змеиной чешуи, блестели в отблесках пожара. В руках — самодельные знамёна с изображением Змееносца, развевающиеся как живые.
— САРФИН ВЕРНУЛСЯ!
— Элида просыпается ото сна!
— Конец правлению лжецам!
Голоса сливались в единый рёв, глухой, яростный, ликующий. Ликише замер. Его глаза, отражающие огонь и безумие толпы, расширились. Они знали и ждали, верили в него. Хиона стояла рядом и видела, смотрела на толпу горящими от восторга глазами. Она сжала его руку, её золотые волосы вспыхнули.
— Они... Они тебя узнали... Но как? Кто их собрал? Кто сказал им, что он здесь?
Толпа внезапно застыла, словно наткнувшись на невидимую преграду. Из клубов дыма выступили святозары в сверкающих соттанах, и среди них — знакомый Хионе старый Улям. Сихейцы метнулись в стороны, как испуганные тени. Они рассыпались по узким переулкам, спотыкаясь о камни, но страх гнал их дальше. Святозары , словно отлитые из лунного света, лица не выражали ничего — ни злобы, ни торжества, только пустоту. Холодную, как беззвездная ночь. Они хватали людей, не разбирая. Женщины, вцепившиеся в детей, падали под их цепкими пальцами. Старики, пытавшиеся заслонить собой молодых, исчезали в черном дыму. Детский плач резал воздух — короткий, обрывистый — и так же внезапно стихал. Казалось, сам город застыл в ужасе, втянув голову в плечи, как побитая собака, а луноликие шли дальше.
— Остановитесь! — Голос Ликише рванулся сквозь хаос, как удар грома среди безумной бури. Будто голос сарфина не просто приказ, а власть! Он прокатился над толпой, словно иерихонская труба, от которой задрожала земля и вниц упали все, кто окружал корсея. И всё замерло.
Святозары, еще мгновение назад неумолимые, как судьба, резко остановились. Их бледные лица впервые повернулись к нему —впервые что-то заметили. Гнетущая тишина, только тяжелое дыхание перепуганных сихейцев, Ликише стоял, непоколебимый, как скала перед натиском волн. Его глаза горели не гневом, приговором.
 Все поняли: это не просьба, это закон.
Из гущи перепуганной толпы, словно тень, отделился святозар Улям. Шаг его был тихим, но земля, казалось, глухо стонала под тяжестью его поступи. Он вышел вперед, и даже луноликие на миг замерли, повернулись к нему, словно почуяв лидера. Так же как и Яссом стальным Когтем.
— Ликише... – голос Уляма прозвучал низко, как скрежет стали о камень. – Ты отдаешь приказ... но...если об этом узнают, беды не миновать!
— Добрый святозар Улям! — голос Хионы звенел, перекрывая шум пожара. Она порывисто вырвалась вперёд, глаза сияли лихорадочным блеском. — Вы невероятны! Это было невероятно! Она сказала... о ребёнке... Там было дитя!
Её слова путались, мысли опережали речь. Встреча с провидицей оставила её в состоянии экстатического потрясения, и теперь все впечатления вырывались наружу бессвязным потоком. Улям, с лицом, закалённым годами службы, смотрел на Хиону с нарастающим недоумением. Его брови медленно поползли вверх, когда он разглядел под грязным покрывалом знакомые черты.
— Мелисса! Что вы тут делаете? — голос его дрогнул от изумления. — В таком убогом месте!
Хиона, не обращая внимания на его замешательство, продолжала с диким восторгом: — Не сердись, святозар Улям! Нас спасла провидица! Она... она перенесла нас сквозь стены, словно знала...
Её руки рисовали в воздухе причудливые узоры из снега, что тут же таяли, пытаясь передать невыразимое. Толпа замерла, заворожённая этой сценой. Даже святозары перестали наступать, ошеломлённые её словами и видом. Ликише стоял чуть позади, его лицо оставалось непроницаемым, но в глазах читалось напряжённое внимание. Он видел, как Улям медленно приходил в себя, его взгляд становился всё более оценивающим.
— Оракул? Вы водили мелиссу к оракулу? — пробормотал святозар, бросая взгляд на пылающий трактир, затем на странную пару перед ним. — Ты представляешь чем нам это грозит, глупый ты щенок? Ты подставил не только себя, но мелиссу! она такого не заслуживает!
Хиона металась в полубезумном танце, её золотые волосы растрепались, глаза безумно блестели.
— Она здесь! — кричала она, тыча пальцем в пустоту. — Видите? Снова! Вон там!
Толпа отпрянула, испуганная её истерикой. Улем попытался схватить её за руку, но она вырвалась, заливаясь то смехом, то слезами.
— Она сказала... ребёнок... он будет... он... Вершитель судеб! -- Её голос срывался, слова путались, переходили на борейский, потом обратно — бессвязный поток, из которого невозможно было понять ничего.
— Вы подвергали себя опасности, Офиус. -- Голос из-под белого соттана прозвучал холодно, чётко, как удар клинка. Ликише вздрогнул, обернулся — и увидел.
Чёрный Владалан.
Святозар.
— Ты... — Корсей бросился к нему, глаза вспыхнули яростью: — Посмел назвать наследника по имени?!
— Святозар!— вопила Хиона тыкая пальцем.
Голос корсея гремел, проклятия лились рекой, настолько древние и страшные, что даже толпа замерла, испуганная, приклоняясь перед Змееносцем медленно отступали назад.
— Кем мнишь себя, отвечай альхиду!
Хиона, между тем, уставилась на Чёрного Владалана, её истерика сменилась детским любопытством.
— У святозара чёрные волосы и черные глаза! Разве такое может быть? Мирида берет мирян в святозары? — Её голос звучал резко, громко, почти визгливо. — Могла бы привыкнуть к диковинкам Фрийи, но такое... Чем же ты уникален, что служишь ордену?
Толпа затаила дыхание. Улям смотрел то на Хиону, то на Ликише, то на смущенного Владалана. Парень стоял неподвижно. Лицо скрыто в тени капюшона, но чувствовалось — он ухмыляется.
— Уникален? — Его голос прозвучал тихо, но все услышали. — Тем, что... меня прозвали "Черный святозар"...
— Хватит! Это не столь важно, чем тот факт, что ворота дворца закрыты. — в разговор ворвался Улям смотрел на Ликише глазами полные ярости. — Даже по вашему пути не пробраться! Весь город шепчется у стен повторяя твое имя! А там, во дворце, они ждут только одного — твоего падения. Ликише, ты скомпрометировал Мелиссу! Это бесчестье Хионы! Подумай о ней, прежде чем лезть в петлю! Там, во дворце...
Он замолкает на миг, и в этой паузе слышен далёкий шепот толпы.
— О чем ты? — Ликише посмотрел на Уляма озлобленным взглядом.— Мелиссы Хионы здесь не было!
— Королева Орития в обмороке.— Улям не отпускал попытки достучаться до Ликише.— Даман торгуется с Годесисом, как лавочник. Коссей уже потирает руки, представляя, как клан Даманиев преклонит перед ним колени. Фрийя собирается объявить тебя изменником. Превалириат сбежался, как стая шакалов, и шепчется...они все готовятся!
— Как они смеют?! — Глаза мелиссы вспыхнули. — Мой отец не допустит этого! Это бесчестье не только мне — это плевок в лицо всей Авилонии! Клан Даманиев не станет посмешищем!
— Не хотел бы вас огорчать, — холодно произнёс Владалан, перекрестив руки на груди, — Но Мелиссе бореев больше не на кого опереться. Считайте клана Даманиев больше нет. Ваш поступок перечеркнул всё, — продолжал он, и каждое его слово падало, как камень в бездну. — Борейцы покидают южные земли, а ваша приближенная свита уже с чемоданами по пути к северу. Их ждет казнь за вашь самый опроменчивый поступок! Вы сыгпали в очень плохую шутку, мелисса, ваша честь запятнана...
— Они имеют право потребовать доказательства, — добавил Улям, и в его глазах мелькнуло что-то, похожее на жалость. — Доказательства на целомудрие.
— Подлая женщина! — Мелисса внезапно вскинула голову, и её голос, ещё минуту назад дрожавший, теперь звенел, как лезвие. — Она не посмеет!
Её пальцы впились в складки грязного покрывала, словно она готова была разорвать его от ярости.
— Нечистокровная не имеет права на такие решения! — выкрикнула она, и её глаза горели безумием, смешанным с отчаянием. Она резко повернулась к Уляму, и её лицо исказила гримаса ужаса. — Святозары должны понимать это! Вы же знаете! Сарфин даёт ей право на такие поступки! А вы… вы не сможете её остановить, но готовы пойти на самого Змееносца? Он....Он...Он же ваша религия! Ваше божество! Вы обязаны преклониться перед великим!
— Вы сейчас не о том думаете, уважаемая мелисса, —Улем посмотрел на Хиону, на её безумные, полные ужаса глаза, на дрожащие губы, на пальцы, вцепившиеся в воздух, будто она пыталась ухватиться за что-то, чего больше не существовало.
— Она хочет поработить нас всех… — голос дрогнул, превратившись в хрип, который, казалось, шёл не из горла. Она обвела рукой невидимых слушателей, и пальцы его тряслись, как осиновые листья на ветру, — Мы все... мы... все альхиды, все бореи… утонем в крови, от рук мирянки! Лишённые родового огня, не знающие, как зажигается внутренний свет, эти люди — словно глиняные горшки без обжига: мягки, податливы, впитывают любую грязь. Их души — неосвящённые поля, где сорняки греха растут сами собой, без сеятеля. Зависть, блуд, чревоугодие, гордыня — это их единственная роскошь. И они наслаждаются ею, потому что ничего другого у них нет.
— Хиона… — речь Мелиссы поразила Ликише до глубины. Она высказала то, что он сам хотел бы донести…
Хотел бы — но...
Толпа, окружившая их, зашептала, но в этом шёпоте слышалось нечто большее, чем просто говор — ликование. Голодный, плотоядный восторг стаи, учуявшей свежую кровь.
— Надо бы скорее убрать вас отсюда, — заволновался Улям, и его голос дрожал, как струна перед разрывом. — А то сихейцы переименуются в хионцев… И тогда…
Он не договорил, да и не нужно было. Ликише и сам видел: глаза толпы уже впились в Хиону, и в них горел не просто интерес, а жажда новой идеи.
— ...я и моё дитя… —  продолжала Хиона. — О, бедное дитя! Оно даже не поймёт, за что его будут рвать на куски эти...эти голодные коршуны!
Внезапно её взгляд стал пустым, словно она смотрела сквозь всех, в какую-то невидимую бездну. Казалось, она окончательно сошла с ума. Воспалённый рассудок, отравленный пылающим коктейлем, предался помрачению. Загнанная в угол страхом, она уже не отличала реальность от кошмаров, что рисовало её воображение. Это было не то будущее, что показывала жрица. Это было нечто хуже.
— Мелисса, у вас нет детей! Пока нет.
Голос Уляма прозвучал твёрдо, но в глубине его глаз мерцало что-то между тревогой и жалостью. Девушка металась, её дыхание было частым, неровным, судорожно перебирала пальцами — все что говорил ей святозар она уже не слышала. У нее свое видение.
— Её срочно нужно доставить во дворец, к лекарям, — Улям бросил взгляд на Ликише, затем на Владалана. — Поверьте мне. Всё будет так, словно ничего этого не было. Она все забудет.
Он медленно приложил ладонь к её лбу — горячему, влажному от слёз и безумия.
 Спи.
Мелисса обмякла в его руках, словно кукла с перерезанными нитями. Её веки дрогнули, и она погрузилась в сон — глубокий, беспробудный, где не было ни кошмаров, ни пророчеств. Улем бережно подхватил её на руки, и в этот миг он выглядел не воином, а старым солдатом, уставшим от битв.
— Владалан, — он повернулся к нему, и голос его был тих, но в нём не осталось места для возражений. — Нам лучше разделиться. Если мы скажем, что она всё это время была со мной... Что она хотела посоветоваться насчёт будущей обители для наследника. И что пожелала возложить на меня постройку молельни.
Владалан замер, оценивая.
— Это... достаточно правдоподобно, — наконец произнёс парень. — Но если Орития уже в обмороке, а Даман торгуется с Годесисом...
— Тогда тем более, — Улям перебил молодого святозара, и в его глазах вспыхнул стальной огонь. — Кому какое дело до слов старого святозара и испуганной девочки?
Он поправил мелиссу на руках, словно она была не опальной принцессой, а просто ребёнком, которого нужно унести подальше от войны, а после...после он замер на мгновение, повернув голову в сторону Ликише.
— Идите своей дорогой. -- обратился он к Владалану. -- А я... я сделаю то, что должен.
Владалан кивнул головой, он сбросил капюшон, хотел уже повернуться, как... Улем замер, пораженный. Ликише подошкл к Владалану. повернулся к Уляму... и мир будто перевернулся. Перед ним стояли почти зеркальные отражения: одинаково резкие, угловатые профили, те же гордые линии носа, что веками украшали портреты Асхаев-Данов. Бледная, почти болезненная кожа, темные, как смоль, волосы, карие глаза, в которых горел один и тот же неугасимый огонь ярости. Даже манера держать голову - тот же надменный, вызывающий наклон.
Улем почувствовал, как холодная догадка сжимает ему горло. Они были похожи не просто как родственники - как братья, рожденные от одной крови. Но если Ликише носил свою ярость как корону, то Владалан прятал ее под мантией соттана. Он видел, как одинаково сжимались их кулаки, как одна и та же тень пробегала по их лицам, когда взгляд падал на спящую мелиссу. В этом жесте была вся их суть - два изгоя, два чудовища, выкованных разными обстоятельствами, но одинаково искалеченных миром. И тогда Улям понял. Не случайно его рука сама потянулась к этому юноше. Владалан был тем, кем Ликише мог бы стать - или тем, кем он когда-то был. Возможно, именно поэтому он так яростно отвернулся от Ликише и  потому что увидел в юном святозаре последний шанс. Улем медленно перевел дыхание. Он слишком хорошо знал, чем заканчиваются такие истории и тому доказательство — Великая братская битва.
— Нам лучше уносить ноги. — Голос Владалана прозвучал резко, его глаза, чёрные и беспощадные, метнулись в сторону темнеющего переулка.— Кто-то шёл за ними. Чувствовалось в воздухе — тяжёлое, звериное дыхание ярости, нечеловеческой, необъяснимой.
Улям кивнул, его взгляд скользнул по спящему лицу мелиссы.
— Уходите скорее, — бросил он, уже разворачиваясь. — А мы с корсеем пройдём через западные ворота дворца.
Владалан лишь хмыкнул в ответ, оба нырнули в узкий проулок, где воздух пропитался гарью и зловониями.
— За мной, это бедный район! — крикнул Владалан, пробираясь сквозь толпу оборванцев, чьи глаза сверкали полной надеждой на свет в их жалких жизнях. — Здесь живут не самые добрые люди, маги и колдуны. Здесь нет места для нас!
Ликише обернулся и увидел как алый и ненасытный, огонь пожирал остатки трактира, выплёскивая в небо клубы чёрного дыма. Люди метались, кричали, славили ЕГО имя, и никто не тушил пламя. Они будто жаждали этого зрелища. Вихрь голых тел закрутился у самого края пожарища. Женщины с бледными ногами, мужчины с оголёнными торсами исчезали в чёрной пелене, чтобы вернуться оттуда уже иными — безликими тенями в масках. Их движения, медленные и плавные, были похожи на змеиный танец.
— Отчего же этим людям не злиться, — прошипел Ликише, — если единственная отрада для них горит перед их глазами?!
— Мы трактир не жгли! — Владалан поднял руки, будто помолился, но в его глазах не было раскаяния — Я заметил, как кто-то испускает молнии, и поспешил сюда. Кто же мог подумать, что нам на глаза попадётесь именно вы.
Ликише почувствовал ложь.
— А кого вы здесь искали?
— Мне не ведомы тяжбы Уляма. Он просто позвал меня и все.
— Улям знал что здесь произойдет?
— Орден предузнал. Благословен Святой Орден во веки! С нами  неповторимые святозары, всегда готовые прийти на выручку нуждающимся.
— Ты... — Ликише резко остановился. Его взгляд, полный ярости и подозрения, впился в Владалана. — Ты, чёрный пёс, смеешь говорить о святости ордена?! Ты, кого мудрейшие и превалиры допустили в ряды беловолосых и луноликих?! Ты, чья кровь оскверняет наши традиции?!
Владалан не обратил внимание. будто сказанное пролетело мимо.
— Желательно нам повторить за Улямом. — Он развернул кипейную ткань, ту самую соттан, что скрывала следы даже от всевидящих очей луноликих. — Я взял это, чтобы скрыть вас от лишнего внимания.
Ликише отпрянул, будто от огня. Его голос был похож на рычание загнанного зверя. Рука резко взметнулась, отбрасывая протянутую ткань.
— Я не прикоснусь к этому тряпью даже во сне!  И ты сказал, что нас не искали? Солгал?
Владалан даже не моргнул.
— Не то чтобы солгал, просто скрыл правду.
— Ты слишком много себе позволяешь, как для святозара. Я запомню этот случай и передам твоему клеврету о твоей порочной нахальности. Как его имя? К кому мне нужно обратиться с жалобой?
Губы корсея растянулись в самодовольной улыбке. Владалан медленно выдохнул.
— Всё в вашей власти, его имя Улям.
Ликише замер.
— Улем? Разве ему дозволено обучать рекрутов? Его вернули в ряды в невольных?
— Он ни у кого не спрашивал.
Глаза Ликише сузились.
— Он вольноотпущенный. Почти как пилигрим — куда захочет, туда и идет и никто не держит, никто не ждет. Для него все двери открыты, но ни одна не ведет домой. Он может войти в сияющие чертоги превалиров, и ему позволят сесть за стол. Может пройти сквозь задымленные лачуги нижнего города, и там ему нальют вина. Он нигде не останется, потому что вольноотпущенный — это навсегда. Других таких нет! Как же так?
—  Это было его решение, я с этим не спорил. Он довольно своевольный. Нам надо двигаться!
Ликише не мог больше выносить этого несносного святозара. Каждое движение, каждый взгляд, каждая ухмылка — всё в нём вызывало глухое, ядовитое отвращение. Он играл роль слишком благородную, слишком чистую, словно выточенную из звёздного света. Но это была ложь. В душе юноши бушевала вечная борьба — свет и тень сплетались в кровавом танце, разрывая его изнутри. Такой крови не должно было быть среди белых святозаров. Она была дикой, неукротимой, словно смешанной в проклятом котле древних колдунов.
Святозары так и не приняли юного Владалана. Его роковая внешность, отливающая в волосах синевой, а кожа мертвенной бледностью, словно бросала вызов их безупречному ордену. Они втиснули его в жесткие рамки, заставив играть роль, которая резала его душу как тугие доспехи.
Ликише, наблюдая за этим, сжимал кулаки, слишком хорошо он знал эту муку. Ему тоже приходилось когда-то давить в себе истинную суть, пока не явился Аморф и не разорвал эти оковы, и, сейчас, в самом сердце нищего квартала, корсей резким движением сбросил грязное покрывало. В тот же миг его одеяние преобразилось - черный кафтан из грубого плюса идеально обтянул стан, подчеркивая благородное происхождение. Ярко-желтый кушак охватил талию. Его густые черные волосы, будто ожившая тень, улеглись изысканной волной, придавая лицу аристократическую утонченность. На ногах засияли чиббеты - полусапожки из кожи лап диатримы.
Выйдя из бедного района, Змееносец— будто вынырнул из мрака в другой мир. Местные красавицы узнали его сразу. Они окружили наследника, как мотыльки — пламя. Безупречные фигуры, обтянутые золотым виссоном, бархатистая кожа, отливающая персиковым румянцем, пухлые губки, шепчущие соблазнительные обещания. Каждая — хищница, каждая — охотница, и добыча у них перед глазами — сам корсей, но Ликише оставался холоден. Едва касаясь его рук испепеляющими пальцами, девушки дарили ему томные улыбки, восторженные взгляды, обещания, от которых у любого мужчины кровь вскипала бы в жилах, но не у него. Он был непоколебим и крайне молчалив. Почти недоступен. И это лишь распаляло их еще больше.
— Сколько внутреннего благородства в одном человеке! — шептали они.
— Как он грациозен!
— Прям манит…
Они норовили пробиться в его постель, мечтая стать хотя бы наложницей, но ни одна из них не сравнилась бы с ней...С борейким волосами как древний орихалк!
«Как там Хиона? Провел ли ее Улям во дворец? Причинил ли я ей боль? Бедная, она этого не заслуживает! Нельзя было ее брать с собой! Это я во всем виноват. Она обещана Лютосу… И этим все сказано».
— Мне кажется, это плохая идея идти пешком. — Голос Владалана ворвался в его мысли, резкий, как удар хлыста. — Лучше найти закрытый экипаж.
— Иди тихо, Черный Владалан, сейчас твоя речь неуместна.
Голос Ликише прозвучал глухо, будто доносясь из-за толстой стеклянной стены. Он шёл, не видя дороги, не замечая ни толпы, ни девиц, ни даже собственных шагов. Опусташенный, одинокий, будто потерялся. Он не понимал, что происходит с его миром, и это грызло его изнутри, как червь. Словно у него что-то забрали, что-то важное, что-то, без чего он уже не мог. И это "что-то" медленно переполняло чашу его терпения, подталкивая к краю, за которым — непоправимое.
А рядом шёл Владалан и его присутствие давило и каким-то образом раздражало.
— Я не «Черный»!— Голос Владалана взрезал тишину, резкий, как удар кинжала. Ликише снова отвлекся от своих мыслей, раздраженно усмехнулся.
— Ха! Да что ты?!— корсей остановился, медленно оглядывая юнца с ног до головы, насмешливо, презрительно.— Ты давно себя в зеркало видел? Ты, грязное отродье...
Девицы захихикали, глаза святозара яростно вспыхнули, но он смог выстоять.
— Я такой, как и все остальные святозары! Я брат своим братьям! Я давал клятву, и они приняли меня! Я не стану поддаваться вашей отрицательной энергии.
Ликише замер.Он выпрямился, и в этот миг казалось, что даже его тень стала острее. Насмешка застыла на его лице. Он ждал слабости, злости, страха, но не этого. Не этой… уверенности. И это разозлило его ещё больше, потому что в глубине души он чувствовал — Владалан говорил правду и это было невыносимо.
— Чёрный, побочный святозар светлым воином не будет! — Голос Ликише прозвучал как удар хлыста, наполненный ядовитой истиной, которую он так тщательно вынашивал в себе. Он шагнул вперёд, и его тень накрыла Владалана целиком, словно предвещая приговор. — Ты — одно сплошное противоречие. Разногласие с самим собой! Ненависть и отрицание самого себя! Ты ненавидишь всё и всех, словно винишь их в своих несчастьях! Ты выгрызаешь себя перед этими альбиносами! Разбиваешь руки в кровь, чтобы приглушить душевную боль! —Ликише резко указал на глубокий шрам на шее Владалана — белесый, неровный, как след от петли или клинка. — Этот шрам говорит, что тебе почти удалось оставить этот смертный мир. Тебя следует предать забвению. Ты — изменник самому себе. Избавь этот мир от своего присутствия и доведи дело до конца.
И в этот момент казалось, что даже воздух застыл, ожидая, взорвётся ли Владалан, упадёт ли на колени, зарыдает или достанет клинок, чтобы исполнить услышанное, но он не сделал ни того, ни другого. Святозар просто стоял молча и смотрел на Ликише так, будто видел его насквозь. Будто понимал, что за этими словами скрывается не ненависть, а зеркало, где Ликише видел свое отражение.
— Ты не сарфин, чтобы вот так обращаться со святозаром! Ты — своевольник! Разрешаешь себе всякие непозволительности! Легковесный и гордец! Думаешь, что легко быть Чёрным Владаланом?! Ты сильно заблуждаешься, если полагаешь, что я хотел этой жизни! Я не хотел такой жизни! Я молил богов о смерти! Молился Ваге, чтобы он покончил с моими муками! Но каждый раз, когда я подходил к концу… ко мне являлся призрак святозарины. И говорил, что не время! Что я ещё кому-то нужен!
— Тому ты сам виноват! Хочешь быть тем или этим... а на самом деле нет ни того, ни другого. Хоть бы научили святозаром быть...так нет же, пустили к корсею последнюю вошь.
— ... святозаром?! — Владалан замолчал, его дыхание сталотяжёлым, рваным, а потом тихо, но так, что каждое словожгло: — Эти ученики и их учителя… Все как и ты… Все ищут причины указать мне место. Вытаптывают в грязи. Дополняют измывательства парой «лестных» слов о моей «непристойной» крови, а потом идут в молельню и вымаливают прощения у богов. Этим людям все прощается, ведь можно и дальше принимаются гноить меня в стенах святой обители! Ты такой же, как они. Ты ничто без своего змееныша. Ты даже не корсей!
—  Ты сейчас нарываешься!— процедил свквозь зубы Ликише. — Ты что-то путаешь, я не тот с кем ты будешь стоять вровень! Но твоя боль, твоя маска, говорит лишь о том, что тебя не спешат принимать в орден. Порождение черной ведьмы оскверняет имя святозара и альхида. Даже смешно.
Владалан не дрогнул, он смело противостоял Ликише.
— Хоть моей матери и нет в живых, — его голос звучал тихо, — я не раз видел её. И я докажу, что она не ведьма и я не Черный святозар. Она говорила, что я имею право вольно излагать мысли, не думая о последствиях. Заходить в дома как вольный Улям и даже во дворец. И каждый раз, когда я вижу в стенах обители дух погибшей… Она твердит, что я... твой брат.
Ликише расхохотался, истерично. Будто ничего абсурднее он в жизни не слыхал. Но в этом смехе не было веселья — только ледяная язва.
— Мой брат?!— После всего, что случилось в моей и без того нелёгкой жизни, я готов поверить в любую чушь, но даже для меня это слишком! Если у тебя есть доказательства — покажи.
Он закатил глаза, презрительно оглядывая Владалана с ног до головы.
— Нет! Этого никогда не будет! Так что заткнись и уволь меня от этого бреда!
Владалан не ответил, ибо узрел тщету всякого слова. Стоял в молчании, сжав кулаки, но сердце в груди разрывалось от невыносимого знания: Ликише не уверует — ни во что, ни в кого, даже в себя. А вокруг — великое множество людей, и красавицы льнули к Ликише, требуя должного внимания. И это стало причиной, по которой Владалан резко ухватил корсея за руку и развернул его к себе. Тогда два почти одинаковых лика — один холодный, надменный, другой искажённый яростью — сошлись вплотную.
Владалан всё ещё сжимал руку корсея — ту самую, которую схватил мгновение назад, — и, не разжимая пальцев, выдохнул:
— Мне надоело, что меня зовут «Чёрный Владалан». Забери свои слова обратно!
Услышав это, Ликише побледнел от гнева. Однако, несмотря на захват, он легко высвободил руку  без единого усилия, будто отмахнулся от назойливой мухи. И тут же, потому что чувствовал себя оскорблённым, добавил:
— Забываешь, с кем имеешь дело.
Владалан, которого это задело ещё сильнее, резко ответил:
— Это я забываю, что надо иметь чувство достоинства!
Тогда Ликише, не простив такой дерзости, произнёс холодно:
— Ты сгниешь в самой высокой башне своей же богодельни.
Глаза корсея вспыхнули ледяным блеском — но Владалан не отступил, неспроста он зашёл уже слишком далеко, чтобы пятиться.
— Твой титул утратил силу, как только ты посмел вывести мелиссу из дворца! — бросил он в ответ. И прибавил, понимая, что единственное его оружие сейчас — это угроза высшей волей: — Одно слово светлейшей коссеи — и ты уже не кто иной, как изменник и захватчик! Сегодня я смею глядеть тебе в глаза. А если примешься противиться воле белого воина… то пущу на тебя гнев святой богини.
Ликише, вместо того чтобы испугаться, напротив, разозлился ещё больше и насмешливо переспросил:
— Серп святозара на меня пустишь?
И, поскольку он уже решил не уступать, корсей оскалился; пальцы его сами сжали рукоять клинка.
— Если придеться.
— Лихо сойдёшься в схватке со змеем? — процедил он. — Осторожней, я ведь могу принять вызов!
Их противостояние внезапно прервал холодный смех – будто лёд, скользящий по спине.
— Вы братья?
Из толпы выплыла девица. Ее кожа необычайно смуглая, как горький шоколад, а глаза, как две золотые капли солнца в ночи— яркие, миндалевидные, они горели на фоне глубокой черноты кожи, словно драгоценные камни в оправе из бархатного мрака. Но выделяло ее не ее темная кожа с алыми губами, будто вымазанными кровью. Её веер блеснул в воздухе – каждый шип на нём выглядел острее бритвы.
— Я слышу кровные узы, – визгливо пропела она, – Это одна из немногих моих... развитых способностей!
— Мы не братья! – едва не хором рявкнули корсей и Владалан, но в их голосах проскользнуло что-то – слишком резкое, чтобы быть правдой.
— Уже не братья, – сухо добавил Владалан, отводя взгляд.
Девица закатила глаза, игриво похлопывая веером по ладони
— Нет? Ну да, вы братья! Уж я-то разбираюсь в этом!-- Она хищно улыбнулась, махнула острым краем веера. — Мои сестры… э… э… тоже часто грызутся, как вы. Что бы ни случилось, они пожизненно цапаются! Иногда эти схватки вгоняют нас в проблемы. -- Веер щёлкнул, как челюсти. — К смерти одной из нас, например. Но это так… маловажно. Нас и так много, очень много. Вот недавно одна из них…
Девушка таинственно провела пальчиками по лезвию веера, нарочно замолчала, чтобы они достраивали ужас сами, а потом — резко засмеялась, как треск ломающихся костей.
— Ах, да вам-то какое дело? Вам ведь и друг на друга наплевать… Не так ли?
Ликише пренебрежительно отвернулся, всем видом показывая, что слова пестрой девицы с веером не стоят его внимания. Он уже сделал шаг, чтобы уйти прочь от этого раздражающего визга, резко взмахнув рукой в унизительном жесте отторжения, когда внезапный шквал точных ударов обрушился ему в спину. От неожиданности корсея отбросило к бронзовой статуе, стоявшей в трех шагах. Воздух вырвался из его легких с хриплым выдохом, прежде чем он успел понять, что произошло. Кто посмел? Как это вообще случилось, а когда зрение перестало двоиться, а сознание прояснилось, перед ним предстало нечто, совсем не похожее на ту изнеженную красавицу, что еще минуту назад кокетливо размахивала веером.
Иллюзия рассеялась, как дым. Теперь перед ним стояла аулика — представительница особой касты отверженных магов. Ее поза была другой: гибкой, готовой к прыжку, словно тело помнило каждое движение тотемного зверя, с которым она когда-то слилась. Пальцы, еще недавно изящно сжимавшие веер, теперь напоминали когти — острые, опасные. В глазах, прежде игривых, горел холодный расчет охотника.
Кошка с янтарными глазами!
Ауликами назывались те, кому не хватило чистоты крови или удачи, чтобы стать святозарами. Те, кто вместо славы и доспехов получил лишь звериную ловкость и вечную жажду доказать, что их не зря выбросили за пределы ордена. И теперь она стояла перед ним — уже не смешная девица, а наемница, готовая продать свой клинок за горсть кругляшиков. Её лицо обрасло легкой шерстью. Она была цвета тёмного мёда, будто старого дерева и высушенной на солнце земли — все оттенки коричневого, собранные в один бархатный клубок. Нечто, что слилось воедину со своим тотемным животным теперь здесь, в Мириде, купилась на льстивые речи Вифалая, взялась за самое тщетное дело -- убить Змееносца или просто за удовольствие видеть, как падает гордый корсей.
Как мерзко броситься на мишень в самом людном месте, со спины. Может, одна аулика не имела никакой опасности для Ликише, и корсей смог расправиться без змея, но следом за наемницей со всей охотничьей страстью на охоту вышли щерящиеся клыками, готовые утолить кровавую месть, грозно рычащие горбатые псы.
Перевертыши-оборотни Саржи, служащие при дворце под покровительством самой коссеи, с азартом обступили корсея. Скорее всего по приказу самой Фрийи.
— Псы?! В белый день Элла? Они, видимо, заколдованные, иначе их здесь быть не могло! Тем не менее на небе не видать троелуния. До первых серпов еще целых двенадцать дней! — воскликнул Ликише, обращаясь к Владалану. — Это вожаки нескольких стай! Горбатые псы! Не дай себя поранить, иначе ты обратишься в перевертыша!
Ликише только успел отскочить, как вся свора, осуществляя кровавую забаву, бросилась вдогонку, норовя ощутить в своих зубах сладкую плоть Змееносца. Укрыться было негде. Бежать было некуда. В испуге метались в стороны люди, едва не оказываясь в пасти кровожадного лохматого людоеда. В это время Владалан успел обернуть ненужное для Ликише внимание аулики, накинув на красотку плащ святозара, тот попробовал задержать бойкую дамочку.
— Черный святозар?! — донесся до слуха писклявый голосок из-под соттаны, девушка резво размахнулась, резво выскочила из цепкого захвата Влада, oтряхнулась и пустилась в сторону обидчика. — Меня зовут Ву, —прошипела аулика, выгибаясь в смертоносной стойке,— и имя моё означает «непокорённая».И это я убила всех своих сестер, а теперь я убью тебя и получу то, о чем мечтала, я стану наложницей крон-корсея! Любимой и единственной! Я стану матерью-прародительницей всех аулик! Ха-ха-ха! Вы, святозары преклоните передо мной колени и дадите клятву! Передо мной! Ауликой! Той, которую вы изгнали из рядов!
— Прежде чем ты переступишь порог дворца, тебе доведется попытаться убить меня. Ты безумна, раз взялась за черного святозара. Мои братья…
Но аулика не дала ему договорить.
— Ха-ха-ха!
Её смех разорвал воздух — визгливый, звериный, неестественный. Ее пасть чуть приоткрылась, обнажая отрые колыки.
-- Что смешного?
— Братья? Я положу их всех, кто помешает дойти мне до моей цели!
Она рванулась вперёд, словно тень, слишком быстрая, чтобы уследить.
— Особенно Змееносца! И его я убью, как только разберусь с тобой! Во имя Мириды! Во имя крон-корсея Лютоса… Смерть предателю!
— Руки прочь от моего брата!
Святозар бросился вперед, как тень, сорвавшаяся с цепи. В один миг его фигуру окутала густая, живая тьма — кожа, еще мгновение назад отливающая холодным молочным оттенком, померкла, будто поглощенная серым туманом. Белоснежный соттан, символ чистоты ордена, почернел, как пропитанный сажей, и теперь развевался вокруг него мрачным знаменем. Но самое страшное — глаза.
Эти черные зрачки теперь горели в ореоле ярко-алого свечения, кровавого и яростного, полной противоположности тому золотистому сиянию, что излучали взоры истинных святозаров. Это не была защита, это был вызов. Ореол вокруг его глаз пульсировал, как открытая рана, призывая саму Тьму, втягивая ее в мир, словно дыхание демона и тогда стало ясно — Владалан принес с собой нечто гораздо худшее.
Черный святозар   рванулся вперёд, и из его рта вырвался поток адского пламени — раскалённый, ядовито-багровый, сжигающий воздух дотла. Но аулика, будто предчувствуя удар, мгновенно раскрыла веер — не простой, а кованый, из черненой стали, — и огненный смерч разбился о металл, осыпая искрами. Не теряя темпа, святозар вонзился в бой, его серп взмыл в смертоносной дуге. Но аулика скользнула в сторону, гибкая, как тень, её движения чёткие, отработанные, будто она заранее знала каждый его шаг. Она дразнила его — ложными выпадами, мнимыми открытиями, заставляя бить в пустоту, тратить силы. Владалан крутился, наступал, сновал за ней, будто пойманный в её ритм... Но потом — резко развернулся... не туда, куда она ждала.
Не в такт.
Его рука впилась в её запястье, железной хваткой, и в следующее мгновение — рывок, взлёт, и аулика, потеряв опору, полетела в сторону, грубо брошенная на землю. Она перекатилась, сразу вскочила на ноги, но уже не улыбалась.
— Я убью тебя! -- Голос аулики взвизгнул, истеричный, обречённый, будто она уже чувствовала тень поражения, настигающую её. Её пальцы впились в кинжалы, швыряя их в Владалана бешеным градом.— Ты недостойный святозар! Чёрный! Фи, какая грязь!
И это слово стало последней каплей. Владалан замер, он перестал уворачиваться. Не стал отбивать клинки, а просто вскинул руку — и тьма ответила.
— Я НЕ ГРЯЗЬ!
Его рёв потряс воздух, и в тот же миг мрак вокруг него сжался, свернулся в смерч, а затем взорвался выжигающим пеплом. Раскалённый, ядовитый, он пожрал аулику целиком — её кинжалы испарились в полёте, её кожа почернела, трескаясь, как угли, её последний крик застрял в глотке, не успев вырваться. Через мгновение от неё осталось лишь обугленное пятно на камнях...
***
Лохматые тени смыкались вокруг Ликише, их горбатые спины вздымались и опадали, как волны бурного моря. Клыки, желтые и кривые, обнажались в тихом рычании, а красные глаза сверкали в удушливом серном мареве  не торопясь, не кидаясь, а играя с жертвой, словно зная, что бегство невозможно. Это было не просто нападение, а охота. И что-то в ней было не так. Вожаки стай никогда не выходили сами. Не покидали свои тёплые логова, где молодые псы приносили им добычу. Не гнались за добычей по улицам Мириды, не окружали её таким четким полукругом, будто...будто их вел чей-то приказ. И Ликише уже понимал, чьей, однако сейчас это не имело значения, потому что стая смыкалась. Серный тухлый воздух уже резал легкие. И тогда — он выпустил его- змея. Не сдержанного, не укрощенного, не "ровно столько, сколько нужно", а всего. Весь гнев Змееносца.
Ликише скользнул в тень колонн, массивные опоры гномона вздымались над ним, словно немые стражи древних тайн. Камень под его пальцами стал холодным и гладким, а воздух — плотным, наполненным звенящим ожиданием.
И тогда он выпусьтил его.
Кожа зашевелилась, порвалась, отделяясь от плоти, как старая одежда. Кости хрустнули, перестраиваясь, удлиняясь, а в глазах вспыхнул тот самый золотой огонь, что горел в зрачках древних змеиных сарфинов. Он выполз из своего укрытия уже не человеком, а титаном. Его чешуя переливалась чёрным нефритом и зеленью ядовитых болот, мерцая в тусклом свете, будто каждая пластинка была отполирована веками. Впервые показался капюшон. Он раскрылся широким зонтом, огромным, гипнотическим, покрытым узорами, которые не могла передать ни одна фреска, ни одна мозаика Мириды.
Улицы замерли.
Люди вскрикнули, в страхе бросились прочь, спотыкаясь и давя друг друга. Даже горбатые псы, только что рычащие и уверенные в своей силе, отпрянули, заскулили, прижали уши. Потому что это — не было просто превращением, а возвращение того, кого боялись даже боги. И теперь змея-великан - Офиус двигался вперёд, скользящий, величавый, неумолимый, оставляя за собой тихий шелест чешуи по камням — звук, от которого стыла кровь.
Змей вознесся над стаей, его капюшон развернулся как знамя тьмы, и громовой рев разорвал воздух — звук, от которого задрожали камни под ногами и стая дрогнула. Половина псов, оглушенных, ослепленных первобытным страхом, рванула прочь, визжа и скуля, увлекая за собой остальных. Их лохматые спины мелькали в переулках, исчезая в туманной дымке, будто сама Мирида выплюнула их за свои пределы.
Но не все отступили.
Двое клыкастых вожаков зарычали, пена кипящей ярости капала с их оскалов. Они бросились вперед — и тут же попали в ловушку. Гипноз. Змей замер, его тело извивалось медленно, гипнотически, рисую в воздухе узоры, от которых мутилось сознание и псы застыли. Их глаза остекленели, зрачки расширились, языки обвисли. Они больше не видели врага, только змею. Только приказ. А в это время чешуйчатый исполин обвил колонны гномона, сжимая их с тихим скрипом камня. Раздался треск. Определитель солнц — древний, могучий, символ Мириды — дал трещину, а затем рухнул, разлетаясь на осколки, оставляя после себя лишь острый металлический шпиль, торчащий из земли, как клык. Псы взбежали на крыши высоких домов. Безмолвные и покорные как щенки, идущие на зов хозяина. Они взбирались все выше, не чувствуя страха, не ощущая боли, только тупую покорность гипнотическому приказу. А потом —прыжок вниз, прямо на шпиль и тишина.
Кровь, медленно стекающая по холодному металлу, капающая на камни, впитывающаяся в пыль улиц Мириды. Змей медленно разжал кольца, скользнул вперед, оставляя за собой лишь разрушение и молчание.
Внезапно воздух вздрогнул — и белый рой воинов свился над площадью, стремительный, бесшумный, смертоносный. Святозары. Их лунные серпы взметнулись вверх единым движением, острое лезвие каждого переливаясь в свете, словно отражение одного великого оружия. Владалан оставил темную сторону позади, скоренько переметнулся на светлую и замер.
— Силы небесные!
Его взгляд уловил фигуру впереди отряда — высокую, могучую, искривленную шрамами и войной. Это был Ясс Стальной Коготь - живая  легенда. Истовое чудовище в доспехах святозара. Его броня звенела при каждом шаге, руки и ноги были закованы в сталь, а на поясе висел меч — кривой, как усмешка судьбы.
Этот воин мог бы давно уйти на покой, но бои были его жизнью и смертью среди своего отряда. И он не раз доказывал превалирам, что его меч — последнее, что они увидят. Теперь его хищный взгляд был устремлен на змея и в этом взгляде не было страха. Он знал, что это будет не просто столкновение.
Его имя гремело по Элиде, вбитое в память врагов кровью и сталью. Зверь в доспехах и легенда, перед которой отступала тьма. Он сражался с чудовищами голыми руками позволил земляному демону сожрать себя — лишь чтобы вспороть его изнутри, ломал чары, которые боялись трогать боги, а его отряд - безумцы без сердца и страха. Они приходили туда, где не было надежды, и оставляли после себя лишь трупы да слухи, что обрастали новыми ужасающими подробностями с каждым пересказом. Говорили, будто после их ухода земля навсегда оставалась выжженной, а в воздухе витал горький привкус стали и крови.
Владалан мгновенно сообразил: нужно объяснить Яссу всё — и про аулику, и про одержимых псов, напавших средь бела дня. Но грозный взгляд предводителя уже вынес приговор. Не успел он шагнуть, как его грубо прижали к земле, будто он знал, что Владалан нарушил клятву и предался тёмной ауре.
Он клялся, что никогда не примет тёмную сторону.
— Нет! Послушайте! Это аулика! Здесь были псы... Остановитесь!
Ясс медленно подошёл к Владалану, грубо вцепился в чёрные волосы и с силой запрокинул его голову назад.
— Думал, твои фокусы нас обманут? — прошипел он, поднося лезвие клинка к обнажённой шее святозара. Кровь тонкой струйкой потекла по молочно-белой коже, смешиваясь с пылью площади.
— Серпы! - рявкнул командир. — Конец зверю.
Главное оружие святозаров взметнулись вверх...
Серебряные полумесяцы взметнулись в едином порыве, сверкнув, словно молнии на солнце. Лезвия с пронзительным воем рассекли воздух, неся неизбежную гибель обратившемуся в змея Ликише. В последний миг корсей издал рёв — яростный, первобытный, от которого задрожали камни под ногами и побелели лица даже у самых стойких святозаров. Но Ясс не моргнул. Ни один мускул не дрогнул на его иссечённом шрамами лице. Только холодные глаза, твёрдые, как клинки, пристально следили за смертельным полётом серпов.
— Ясс, это же Змееносец! Альхид! Это наш покровитель! — Владалан хрипел, изо всех сил бьюсь под натиском магии Ясса.
Старый святозар не повернул головы, не опустил взгляд. Лишь сжал рукоять длинного клинка.
— Смерть монстра неминуема! — подхватил отряд. Серпы взметнулись выше.
Змей взревел вторично — и из его пасти хлынул поток едкого яда. Волна чёрной жижи с силой отбросила серпы святозаров назад; оружие вонзилось в землю, шипя и дымясь, но воины уже рванулись в атаку.
Одним движением святозары активировали родовые знаки на предплечьях  те засветились ровным серебряным светом, отражая яд, как невидимый щит. Пальцы ловко сплели заклятье Светлой Связки: каждый святозар влил свою искру в единый поток. В следующий миг в руках у всех вспыхнули молниеносные стрелы — ослепительные, сотканные из чистой небесной стали и устремлённой воли. Эти стрелы умели пронзать не только чешую, но и саму тьму в крови корсея, выжигая её изнутри очищающим огнём.
— Ясс, прошу, остановись! – Владалан бился об не поддавалось. Его голос потерялся в гуле битвы, криках воинов, шипении яда.
Ясс всё ещё сжимал в кулаке чёрные волосы Владалана, выгибая его шею под неестественным углом. Каждый рывок святозара лишь заставлял стальные пальцы впиваться глубже, вырывая клочья тёмных прядей с кровавыми корнями.
— Смотри, это ты виноват. Это ты во всем виноват! — прошипел Ясс, заставляя Владалана наблюдать, как молнии святозаров пронзают чешую змея. Алая пена выступила на губах парня — он кусал их до крови, но не мог отвернуться. Молниевые стрелы впились в чешую змея, и от дикой боли он забился, с грохотом рухнув на руины гномона. Каменная плита едва держалась на одной колонне, раскололась, обрушившись на святозаров, но Ясс даже не дрогнул.
— Держать строй! — его голос резал, как зазубренный клинок. — Кто отступит — слаб, а кто слаб — недостоин моего отряда!
Владалан рванулся вперёд, оставив в руке Ясса клок своих чёрных волос. Он уже сделал шаг к павшим братьям, но... Шш-звяк! Баллас Ясса вонзился ему в ногу, пригвоздив к земле. Кровь брызнула на белый соттан, окрашивая его в грязно-розовый цвет. Старый воин даже не шелохнулся, только пальцы разжались, роняя тёмные пряди.
— Бежать здесь некому, — проронил он, глядя как Владалан пытается распутать цепь. — Особенно предателям.
— Ясс, ты сошел с ума! — его крик охрип от ярости. — Это наши братья! Твои ученики!
Но предводитель не повернулся. Его взгляд был пуст — как душа того, кто слишком долго решал, кому жить. Грань между ценностью жизни и пустой смертью стёрлась. Он уже не видел разницы, потому что понял: разницы нет. Смерть не делает зла или добра.
— Твоего ящера ждёт мой суд. Решение у меня одно — смерть. — Он произнёс это ровно, без единой эмоции. — За нарушение клятвы тебя… предадут забвению. Тебя и Улема. Забвение — это хуже, чем клинок. Клинок хотя бы помнит, кого перерезал. А вас не вспомнит никто. Даже проклятые боги. Наконец-то орден избавится от позора.
Цепь на руках Владала неожиданно звякнула.
Змей содрогнулся в последнем судорожном спазме – его чешуя поблёкла, гигантское тело сжалось, обращаясь в бледную человеческую плоть. Ликише рухнул на камни измождённый, с кровавыми трещинами на коже, где ещё минуту назад была толстая чишуя. Только хриплое дыхание поверженного корсея нарушало её. Ясс медленно подошёл, поднял свой клинок над Ликише, но почему-то остановился.
— Орден снова победил! —  возликовал Ясс.—  А этих под стражу!
Святозары бросились вперёд, цепкие руки схватили безсознательное тело Ликише и истекающего кровью Владалана.