Плесень на языке бога

Джим Холлистер никогда не верил в духов. Он верил в лес, в небо, в океан, и в разложение, и что все конечно и еще в то, что если вовремя не убрать невод, он уйдет в ил навсегда. Тридцать лет он провел на Пьюджет-Саунд, принимая заказы на расчистку бухт и мелкий ремонт пирсов. Когда ему позвонил старик Фромм и предложил пять сотен за то, чтобы съездить на старую ферму Элк-Хед и «Посмотреть, что там с дренажём», Джим не отказался. Деньги не пахнут ни рыбой, ни навозом.
Элк-хед находился на оконечности полуострова, куда дороги давно превратились в колеи, а колеи в болото. Джим загнал свой пикап «Форд» так далеко, как смог, а дальше пошел пешком, неся ящик с инструментами и помповое ружье  –  на случай встречи с медведем или еще какой-нибудь дрянью. Воздух стоял тяжелый, напитанный запахами гниющих трав. 
Сам дом оказался больше, чем Джим ожидал. Двухэтажная коробка из выцветшего кедра, крытая ржавым железом. Веранда просела, стекла в окнах были целы, но покрыты такой плотной пленкой грязи, что казались залиты молоком. Фромм предупреждал: «Там никого нет уже лет двадцать. Трубы, походу, забились. Вода не уходит. В доме такой запах, что меня чуть не вывернуло».
Запах и в правду чувствовался еще на подходе. Сладковатый, приторный.   Так пахнет разлагающая плоть, когда она долго лежит в воде. Вонь шла не из бывшей жилой части дома, она тянулась из прогнившего фундамента.
Дверь в подвал находилась снаружи, с северной стороны. Джим обошел дом, сбивая сапогами чертополох, вымахавший по пояс. Деревянный  люк, затянут цепью. Блестящая, оцинкованная, она резко контрастировала с прогнившим деревом и ржавыми петлями. Кто-то повесил ее недавно. 
Джим сходил до машины и взял болторез. Цепь поддалась с хрустом, напоминающим треск сустава. Когда он откинул люк, из темноты пахнуло сыростью и тем самым сладковатым запахом. Лестница уходила вниз, ступеньки были скользкими. Джим включил налобный фонарик и начал спускаться. 
Подвал показался огромным. Гораздо больше, чем позволяла геометрия дома. Стены были не бетонные и не каменные. Они были земляные, но странно обработанные, словно кто-то выгладил их, спрессовал до такой гладкости, что луч света скользил по поверхности, не находя шероховатостей. Пол тоже был земляным, но твердым, как старый паркет. В центре этого пространства находилось то, что Фромм назвал бы «проблемой с дренажем».
Это была вода, черная, неподвижная, зеркальная лужа диаметром футов десять. Она пахла тем самым – гнилью, но гнилью старой, такой старой, что она превратилась в нечто иное, в парфюм разложения.
Джим подошёл ближе. На поверхности воды плавало что-то белое. Он присел на корточки, всмотрелся. Это было что-то напоминающее плесень. Но плесень, растущую неправильно. Она собиралась в нити, в длинные, тонкие волокна, которые тянулись к центру лужи, сходясь в единые жгут, уходящий в глубину. Жгут пульсировал. Медленно, с частотой  умирающего сердца.
Черт, – выругался Джим.
Он поднялся и сделал шаг назад, и тогда он увидел их.
Вдоль стен подвала, там, где гладкая земля переходила в сводчатый потолок, стояли фигуры. Сначала он принял их за коряги или обрубки стволов, которые кто-то прислонил к стене. Но свет фонаря выхватил лица.
Их было семеро. Люди. Вернее, то, что от них осталось. Они стояли, вытянувшись в струнку, прижавшись спинами к земляным стенам. Одежда на них истлела до лохмотьев, кожа приобрела цвет старой замши – темной-коричневый, почти черный. Из их раскрытых ртов, из глазниц, из под ногтей росла та же белая плесень. Она связывала их в единую систему, оплетала, как корнями. Они были не мертвы, они словно находились в анабиозе. Их тела иссохлись, сжались, но грудные клетки едва заметно двигались в такт пульсации жгута в луже.
Джим попятился. Он не был религиозным, но сейчас, в этом подвале, пахнущем доисторической гнилью,  вдруг неожиданно понял: это – церковь. А эти семеро – прихожане.
Он наступил на что-то. Нагнулся, поднял. Это был блокнот в пластиковой обложке, чудом сохранившийся от сырости. Внутри убористый, аккуратный подчерк. Джим наугад раскрыл страницу и поднес к свету.
«14 октября. Грибок растет быстрее, чем мы предполагали. Чарльз говорит, что слышит, как он поет. Я не слышу пения, но я чувствую, как он думает. Не словами. Образами. Он показывает мне дно. Там, где вода была черной и не было света. Он был там всегда, ждал, пока лес сгниет достаточно, чтобы он мог подняться. Он говорит, что мы всего лишь тонкая корка. Плесень на его языке».
Джим перевернул несколько страниц. Почерк становился нервнее, строки съезжали вниз.
«3 ноября. У Мэри пошли корни из под ногтей. Она смеется, когда я пытаюсь их срезать. Говорит, что это неправильно – отрезать часть бога. БОГА? Я не знаю. Я больше не знаю слов. Это не бог. Это что-то горазда старше. И гораздо голоднее. Вода поднимается. Мы пробовали уйти, но дороги... дороги больше нет. Лес закрыл нас. Лес – это его пальцы.»
Последняя запись была сделана карандашом, почти нечитаемо.
«Он проснулся, когда начали рубить лес. Столетия он спал в глине, в корнях. А теперь чувствует солнце. Теперь он растет. Если вы читаете это – сожгите дом. Сожгите землю на сто ярдов вокруг. Не слушайте пение. Не смотрите в воду. И ради всего святого, не пытайтесь его понять. Понимание – это то, как он входит. Понимание – это споры».
Джим медленно положил блокнот обратно. Он выпрямился и посмотрел на воду. Жгут плесени в центре перестал пульсировать. Он замер. А потом начал подниматься.
Вода в луже пошла рябью. Черная  гладь вспучилась, и из под нее начало подниматься нечто. Сначала Джим увидел  неопределенную, амебообразную массу, покрытую той же белой плесенью. Она не была плотной, она перекатывалась, сочилась. Но в центре этой массы проступало нечто, напоминающее глаз. Не один, а сотни маленьких глаз. Мелкие мутные, похожие на рыбьи икринки, они покрывали всю поверхность тела.
Из глубины подвала, из земляных стен, из гниющих балок перекрытия послышались звуки. Это не было пением в обычном смысле. Это был низкочастотный гул, который Джим чувствовал не ушами, а зубами, костями черепа. Звук складывался в структуру, которая была старше слов. Она означала «иди», «ешь», «растворись», «стань мной».
Одна из фигур у стены открыла рот. Челюсть отвисла с влажным хрустом, и оттуда, из высохшей глотки, вырвался тот же звук, но на тон выше. Плесень на ее лице задрожала, и Джим понял, что она не поет. Она передает. Она – динамик. 
Ну уж нет. – сказал Джим.
Голос его прозвучал чуждо в этой гулкой темноте.
Он вскинул ружье и выстрелил в центр массы, поднимающейся из воды. Дробь вошла в студенистое тело с глухим, неприятным звуком как если бы он выстрелил в мешок с требухой. Существо не закричало. Оно дернулось и из раны хлынула не кровь, а поток черной воды, смешанной с белыми нитями. Вода хлынула наружу, заливая земляной пол, поднимаюсь к щиколоткам Джима.
Он развернулся и бросился к лестнице. Позади послышался треск – это фигуры у стен начали падать. Их высохшие тела, лишившиеся поддержки грибницы, рушились, как кегли, разбиваясь о земляной пол. Но падая, они продолжали издавать звук. Тот самый. Зов.
Джим вылетел наружу, захлопнув люк и навалился на него всем телом. Из под щелей полез белый дымок – не дым, а облачко спор, такое плотное, что оно казалось осязаемым. Джим задыхался, хватал ртом воздух, чувствуя, как в легкие вместе с кислородом входит сладковатый, приторный запах.
Он побежал. Через чертополох, через гнилые колеи к пикапу. Лес вокруг словно бы сдвинулся. Ветви кедров нависали ниже, чем когда он шел сюда, корни выпирали из под земли, образуя ступени, ведущие обратно. Ему показалось, что он слышит тот же гул, но теперь он шел из под земли, из под каждого камня, из под каждого дерева.
Он запустил двигатель с третьей попытки и погнал машину по разбитой дороге, не разбирая колеи. В зеркало заднего вида он видел, как над верхушками деревьев поднимается облачко. Белое, плотное, непохожее на туман. Оно росло, закручиваясь спиралью, и в его центре угадывалась огромная, аморфная форма, которая пыталась принять очертания чего-то, что Джим не мог описать словами. Его язык отказывался повиноваться. Мысли путались, спутываюсь белыми нитями.
Дома он сжег одежду и два часа простоял под горячим душем, смывая с себя липкий пот. Он позвонил Фромму и сказал, что дренаж там не починить, что дом надо сжечь, а лучше взорвать к чертовой матери. Фромм молчал долго, а потом сказал: «Я понял. Деньги переведу».
Джим думал, что все кончено. Думал так три дня.
На четвертый день он заметил, что в углу ванной, там, где плитка отходит от стены, появилось темное пятно. Он попробовал оттереть его щеткой, но пятно не стиралось. Оно было изнутри. Из под краски, из под штукатурки проступала чернота, а по краям ее опоясывала тонкая, белая кайма.
Плесень.
Ночью он проснулся от того, что в горле першит. Включил свет, посмотрел в зеркало. Язык его был покрыт белым налетом. Джим попытался счистить его зубной щеткой, но налет был не на поверхности. Он был внутри. Белые нити прорастали сквозь мышцу, сворачиваясь в замысловатые узоры.
Он открыл рот, чтобы закричать, но из горла вырвался не крик. Это был низкий, тягучий звук. Тот самый, которым он не владел. Который владел им.
Джим смотрел в зеркало на свои глаза и ему казалось, что в глубине зрачков, в самом их центре, он видит воду. Черную, неподвижную. А на поверхности воды белый жгут, пульсирующий в такт его новому, медленному сердцу.
Он понял, что споры попали в него еще в подвале. Что плесень росла не на языке бога. Что бог был не в подвале.
Бог был в нем. Всегда был. Просто ждал, пока корка истончится настолько, чтобы он мог прорасти.
Джим выключил свет. В темноте его язык зашевелился сам по себе, сворачиваясь в трубочку, тянусь к нёбу, к тому месту, где под черепом таится самая сладкая, самая питательная гниль.
Он улыбнулся. У него больше не было выбора.
А на следующее утро он сел в пикап и поехал обратно в Элк-Хед. Не потому, что его звали. А потому, что он понял, там, в подвале, его ждет не смерть. Там ждет продолжение.
Ведь лес не забирает. Лес принимает обратно. А Джим всегда был всего лишь плесенью на языке у мира, который наконец то проснулся и захотела говорить.