Поправка к своду тишины

Когда мне предложили должность ночного архивариуса в Департаменте нормативных состояний, я воспринял это как подарок судьбы. Работа заключалась в том, чтобы следить за климат-контролем в хранилище  «G» и раз в четыре часа заполнять формуляр 17-Б: «Отклонение показателей от абсолютной нормы».
Хранилище «G» находилось на девятом подземном уровне. Лифт туда не ходил. Чтобы попасть в мой кабинет, нужно было спуститься по винтовой лестнице из некрашеного бетона, миновать три гермодвери с ручными штурвалами и предъявить сетчатку глаза, которого у меня, строго говоря, уже не было. Мне заменили глаз в отделе биометрической унификации через две недели после найма. Сказали, что так надежнее. Я не спорил. В Департаменте вообще было не принято спорить – это считалось «нестабильностью речевого поведения».
Первый месяц я даже находил странную поэзию в этой работе. Шум вентиляции звучал как дыхание огромного спящего зверя. Стеллажи с папками уходили вверх на пятнадцать метров и в тусклом аварийном свете казалось, что они уходят в бесконечность. Я сидел за своим столом, вписывал цифры в графы, пил растворимый кофе, который отдавал привкусом стирального порошка. И всё было почти хорошо.
Почти.
Проблемы начались с «формы 17-Б». Точнее, с графы 9: «Акустический фон (дБ, классификация)».
Первые три недели я ставил «0 – абсолютная тишина». Но в начале четвертой недели я услышал звук. Это был не скрип металла и не гул вентиляции. Это было похоже на... перелистывание страниц. Очень медленное. Словно где-то в глубине стеллажей, за рядом «D-9», кто-то с величайшей осторожностью отделял один лист от другого.
Я не придал этому значения. Старый бетон, осадка здания, системы пожаротушения проходят тестирования. Я поставил «0».
На следующую ночь звук повторился. Теперь он был ближе. И в нём появилась структура. Это были не просто страницы. Это был шорох множества страниц, перебираемых с методичностью счётчика Гейгера. Я встал из-за стола и прошёл между стеллажами. Лампы дневного света, установленные под потолком, начинали мигать, стоило мне приблизиться к ряду «E-2». Я остановился. Свет моргнул и на секунду, во тьме, я почувствовал, что стеллажи сомкнулись за моей спиной теснее, чем должны были.
Я вернулся к столу. В «графе 9» я вывел «1 – шум низкой интенсивности, источник не идентифицирован».
На следующую смену мой пропуск не сработал на третьей гермодвери. Система сказала металлическим голосом: «Несоответствие биометрического протокола. Обратитесь в отдел нормализации восприятия».
Я обратился. Сотрудник в белом халате, у которого не было бровей, долго смотрел на меня глазами, лишенными ресниц и сказал:
Ваш профиль восприятия сместился в сторону аномальной чувствительности. Вы слышали то, что не зафиксировано в регламенте. Вам необходимо скорректировать настройки.
Я слышу шум. – сказал я, – В хранилище, что-то есть.
В хранилище ничего нет, кроме папок, – ответил он. – Папки не издают звуков. Это аксиома.
Он выдал мне маленький пластиковый контейнер с надписью «Стабилизатор слухового спектра. 5 мг.». Таблетки были серыми, без маркировки и растворялись на языке с металлическим привкусом, похожим на кровь.
Я принимал их три дня. Шум стих. Но на четвертый день я понял, что таблетки не убирают звук. Они просто сужают радиус слышимого мира до размеров моего стола. Стоило мне встать и пройти между стеллажами, как звук возвращался. Более того, теперь я мог понять его.
Это был не просто шорох страниц. Это был голос.
Очень тихий, сухой, словно сам воздух говорил, проходя сквозь миллионы волокон целлюлозы. Голос читал. Он перебирал документы, которые  подшивали днём и читал их вслух на языке, похожем на скрип половиц.
Я не спал уже трое суток. Я перестал заполнять «форму 17-Б». Мне показалось, что если я снова открою эту графу и честно напишу «9 – вербальная активность неясного генеза», то кто-то придёт. Но кто? Люди без бровей? Люди у которых глаза смотрят чуть в разные стороны?
На пятнадцатый день я нашёл на своём столе приказ. Он был напечатан на той же желтой бумаге, что и все внутренние распоряжения, но шрифт был чуть крупнее, а поля уже. В приказе говорилось, «В связи с оптимизацией рабочих процессов, должность ночного архивариуса упраздняется. Вам необходимо сдать ключ, пропуск и «Личные материалы» в отдел кадров до 18:00»
Я посмотрел на часы. Было 17:42.
Я вышел из-за стола. Вентиляция молчала. Свет горел ровно. И впервые за все время шорох в глубине хранилища прекратился. Воцарилась та самая абсолютная тишина, которую я ставил в графах первые три недели. И она была хуже любого звука.
Я пошёл к выходу. Прошёл ряд «D-9». Затем «E-2» и «F-1».
И остановился.
Стеллажи изменили распорежение. Проход, который вёл к гермодверям, исчез. Вместо него был тупик и в этом тупике стоял стол. Точно такой же, как мой. На столе лежала «форма 17-Б», кружка с остывшим кофе и маленький пластиковый контейнер с серыми таблетками.
На форме уже стояли отметки. Почерком, который я узнал, это был мой почерк, но более старый, более уставший, – были заполнены все графы, кроме одной.
«Графа 9» была пуста.
Я медленно обернулся.
Стеллажи сомкнулись. Между ними не было щелей. Они стояли вплотную, монолитная стена из картона и скоросшивателей, высотой в пятнадцать метров. И из-за этой стены, из-за каждого листа, из каждой папки, послышался звук. Это было уже не перелистывание. Это было единое, многоголосое, сухое чтение. Миллионы голосов говорили одно и тоже слово. Я не мог разобрать его целую минуту, а когда разобрал, то пожалел об этом.
Они читали мое имя. Не то имя, что было в паспорте. То имя, которое было написано в папке, заведенной на меня в отделе биометрической унификации. Имя, состоящее из букв, которых нет в алфавите, но которые складываются в идеальную формулу моей служебной ошибки.
Я бросился к стене стеллажей. Я пытался раздвинуть папки, но они были твердыми, как кирпичи. Канцелярские резинки лопались обжигая лицо. Бумага резала пальцы и вместо крови из порезов сочились ровные строчки машинописного текста.
Я очнулся в кресле. Передо мной был стол. На столе «форма 17-Б». Часы показывали 17:58.
Я взглянул на «графу 9». Она была пуста.
Я схватил ручку и дрожа вывел «0 – абсолютная тишина».
В ту же секунду погас свет. И в темноте хранилища «G» кто-то вздохнул. Очень близко. Прям у моего уха.
Неверный ответ. – сказал голос похожий на скрип половиц.
Я сижу здесь до сих пор. Свет не включается. «Форма 17-Б» кончилась десять пачек бумаги назад, но я продолжаю её заполнять на оборотах старых приказов, на полях уволенных сотрудников, на собственной коже, если под рукой нет бумаги.
Иногда приходит смена. Я слышу, как открывается гермодверь, слышу шаги. Я кричу. Но таблетки, которые я принимал три недели, сделали моё горло прозрачным. Сквозь него видно текст. А текст, как известно, не издает звуков.
Это аксиома.