Рахима

РАХИМА

(Документальное повествование)
Посвящается Рахиме Ахметшиновне Камаловой

Вчера вечером я сидела в уютной скромно обставленной комнате. Сухонькая старушка угощала меня чаем. Мы говорили. Вернее, говорила она, а я слушала, глядя на её доброе лицо. Голос у неё чуть хрипловатый, спокойный:
– Пришла я в нотариальную контору. Закрыто. Говорят, что нота-риус в декрете, надо ехать в областную нотариальную контору, в Ташкент. А как найти эту нотариальную контору? Молодые могут. А если старики, которые и в метро никогда не были? Люди ко мне приходят, спрашивают: «Как быть, Рахима-апа?» Подумала я и пошла в райисполком к Саодат Исламовне. Говорю ей, что нельзя на полтора года оставлять район без нотариуса. Пусть из города на один день приезжает, или наш выходит раз в неделю. Старым людям трудно ехать, искать трудно в городе. А она ру-ки на животе сложила и отвечает мне:
– Все люди молчат, а ты одна все ходишь жалуешься! Всё тебе не так, всё никак не успокоишься!
И это она мне говорит, тыкает пожилому человеку! Она же мне в дочки годится! Спрашивается: для того ли её люди избрали, чтобы она так себя вела, когда к ней с просьбой обращаются? Тем более, что она знает о моём горе, знает, что две недели назад я своего единственного сына похо-ронила…
Рахима замолчала. Она старалась скрыть боль утраты от посторон-них глаз. Если бы меня не было рядом, она бы заплакала. А говорят, что к старости душа как бы высыхает и человек становится менее склонным к переживаниям. Может быть это и так, но только в отношении тех, кто и в молодости был бесчувственным. А для таких, как Рахима, имеют ли значе-ние года, когда беда обрушится такая? Она страдала, и кутала плечи свои в пуховый платок. И пряталась безмолвная печаль в густых морщинках узкого лица.
– Я сказала ей всё, как надо, – снова заговорила Рахима, – пусть зна-ет, что о ней люди думают, а то села в кресло и забыла, что работать надо, для людей. Слушала. Ни слова не сказала. И нотариальную контору от-крыли. Теперь работает раз в неделю. Вчера я пришла, а люди благодарят меня, что не придётся теперь ездить куда-то, все документы у себя в рай-оне оформить можно. Но я не довольна работой нотариуса. Смотри, как она мне завещание отпечатала: грязно, ошибки, а ведь это документ. Го-ворит, что лучше не умеет. Надо теперь найти кого-то, чтобы перепечатал чисто.
– Давайте я сделаю всё, как надо, – предложила я.
– Ты умеешь печатать? Вот и хорошо. Возьми, дочка.
Правильно ли я сделала, предложив свои услуги? Не знаю. Вдруг и у меня не получится как должно. Я себе не представляла, как буду печа-тать такой документ. Передо мной сидела живая женщина, а я решила по-мочь ей подготовить распоряжение на случай её смерти. Но что в этом странного? И всё же вечером печатная машинка меня не слушалась. Я пе-репечатывала несколько раз, пока не получилось всё безукоризненно. Сейчас эти бумаги были со мной, и я решила зайти к Рахиме.
Сегодня она была в бодром расположении духа. С улыбкой перечи-тала бумаги и осталась довольна моей работой. Я смотрела на неё и удив-лялась – как можно улыбаться, перечитывая завещание? Но, подумав, ре-шила, что можно: если представлять будущую жизнь, жизнь после себя, то как бы растворяешься в этом будущем, становишься его частицей, а зна-чит, продолжаешь жить. Может быть Рахима испытывала подобные чув-ства и поэтому улыбалась.
Мы снова пили чай, и снова она рассказывала, а я слушала…

– В гражданскую погибли старшие братья: Абдужаббар и Абду-габпар. После гражданской войны, в голод, умер отец. Вскоре померла жена Абдужаббара, оставив маленькую дочь. Малышка всё подходила к матери, гладила её остывшие руки и грозила мне пальчиком, шепча:
– Тише…мама спит…
Она не знала, что такое смерть. Я брала её на руки, выносила во двор. Она плакала и просила есть. Я дала ей лепёшку из семян травы. Ле-пёшка была горьковатая на вкус, малышка отпихивала её и просила дру-гую. Я говорила ей, что другой нет. Тогда она ела эту, привыкала к её вкусу и постепенно переставала плакать…
Мать болела, едва ходила. Я была самой старшей. Вязала, бралась стирать у зажиточных соседей, делала у них любую работу, лишь бы за-работать хоть на кусок хлеба. Нас ведь у матери семеро осталось.
Была в нашем селе изба-читальня. Как только случалась свободная минутка, убегала читать газеты, книги. Бывало, только уйду, а за мной тут же младшая сестрёнка прибегает, домой тянет, говорит: «Мама зовёт». Мама у нас очень религиозной была, в избу-читальню ходить не велела, говорила : «Совсем русской станешь». Но в школу меня отпустила. В нашей деревне только начальные классы были. В двадцать первом, в го-лод, ученикам давали горячую пищу, молоко, немного сахара и риса… Но в избу-читальню всё равно убегала, когда никто не видел – любили читать. В двадцать четвёртом вступила в комсомол. Как оказалась в Казахстане? Нас направили на ликвидацию безграмотности, в двадцать седьмом. Я го-ворю нас потому, что к этому времени я была уже замужем. Муж был учи-телем. Вот мы и приехали в село Сауран, сельсовет тринадцать. Дали нам старый дом. Ни форточек, ни печки. Муж соорудил что-то наподобие буржуйки, окна кое-чем закрыли. Так и жили. Всё о работе думали. Во всём селе ни одного грамотного человека не было. Даже председатель колхоза, Сапар-ака, был неграмотный. Сапар-ака не долго был председа-телем, убили его басмачи. После него председателем стал Юсупов…
Рахима рассказывала о том, как пришёл однажды к ним домой Юсу-пов и сказал, что надо и женщин учить. Надо ходить по дворам, собирать их.
– Но калитки все закрыты, – засомневалась Рахима.
– А я научу тебя как пройти во двор, – успокоил её Юсупов. – Когда муж уезжает, закрывает калитку на замок. Ты найди открытую калитку, а из одного двора в другой есть дыра в дувале, вот через эту дыру и можно попасть в соседний двор. Так весь кишлак обойти сможешь. Будешь хо-дить и говорить женщинам, что учиться надо, работать надо, и прочее, са-ма знаешь что.
Женщины Рахиму встречали хорошо, радовались её приходу. И ста-рики приходили её слушать. Часто к её приходу готовили что-нибудь го-рячее, пекли лепёшки в тандыре. А называли её не учителем, а муллой.
К восьмому марта тридцатого года в посёлке было уже тридцать грамотных женщин. Восьмого марта был первый митинг в честь праздни-ка. Все женщины собрались во двор мечети, сняли паранджи, сбросили их в кучу и сожгли. Песни пели, радовались новой жизни. В этот же день пер-вый раз премировали Рахиму – дали двадцать метров мануфактурной тка-ни. Но Рахима себе их не взяла, а тут же разделила ткань самым бедным: мальчику-сироте и двум старушкам. На митинге впервые наградили детей за отличную учёбу. На этом митинге Рахиму рекомендовали в партию её же ученицы. Рахима улыбалась и возражала:
– Так нельзя, рекомендацию может давать только партийный чело-век.
Но женщины протестовали:
– Кто лучше нас тебя знает? Мы тебя уважаем и любим. Мы – части-ца народа, а народ знает, кто достоин быть в его партии. Наша рекомен-дация самая верная.

– Это сейчас, когда рассказываешь, кажется, что всё было легко и просто, – вздохнула Рахима, – а тогда в тех краях свирепствовала банда Хусаин-бая. В соседнем колхозе они восемь человек растерзали, даже тела распознать не могли. Мой муж, как партийный, дежурил не сменяясь. Я ждала ребёнка и меня освободили от дежурств.
Я смотрела на Рахиму-апу как бы спрашивая, не боялась ли она оставаться одна дома? Но вслух задать свой вопрос не решилась.
– А бояться их было некогда, – как будто угадав мою мысль ответи-ла Рахима-апа, – да, именно некогда было бояться: работа, работа, огля-нуться некогда было. В тридцать третьем, когда сыну шёл третий год, ро-дилась у меня дочь. А через четыре дня после родов меня, как члена кон-трольной комиссии, послали в дальние кишлаки проследить за севом хлопка. Сев – это было только как название. Хлопок мы сначала прора-щивали в комнате, каждое зёрнышко в отдельном бумажном кулёчке, и только потом высаживали в землю. Берегли каждый росточек. Вот и при-шлось мне ехать верхом на лошади в дальние кишлаки. Сказано – надо, рассуждать нечего. Села и поехала. А потом первый секретарь узнала, что у меня грудной ребёнок, отозвали меня. Только дочка меня не дождалась, померла…совсем крошка…
Рахима -апа смотрела куда-то вдаль, мимо меня, и казалось, что её взгляд пронизывает годы, десятилетия. Она точно видела снова тот день, когда гнала тощую рыжую лошадку, чтобы прижать к своей груди родной крошечный комочек, но все усилия были тщетными. Глядя на неё, я поня-ла, что она не привыкла доверять кому-то свою боль. Она была из тех лю-дей, которые чем сильнее страдали, тем скупее говорили о них. Рахима не любила соболезнований и сочувственных слов, будто они могли нарушить святость её боли.
– …муж очень много работал. Ночами не спал, о своём здоровье не думал, сильно кашлять стал. Сколько раз я ему говорила: «Камал, тебе в больницу сходить надо!». Но он не слушал, всё отмахивался, мол работы много, а здоровье не волк – в лес не убежит. Уговорила его всё-таки в рай-онную больницу съездить. Оттуда направили его в областную. Там и нашли у него туберкулёз. И начались наши беды. Врачи настоятельно со-ветовали нам изменить климат. Но просто собраться и уехать нельзя было. Ведь нас партия направила на работу, надо было разрешение свыше. Пи-сали, просили, ждали. Василя, моя младшая сестра, к себе нас звала. Ме-сяца через три пришло разрешение. Имущество своё мы продали, вернее раздали соседям и знакомым, и уехали в Татарию, в деревню Бакрчи. Это в тридцать пятом году. В это время я училась в коммунистической высшей школе, на животноводческом отделении, в Чимкенте. Камал хотел, чтобы я училась. Я была единственной женщиной на факультете. Сейчас, подожди, я тебе кое-что покажу…
Рахима подошла к шкафу и достала туго набитую папку, положила её на стол и слегка прижала рукой:
– Тут всё… Вот фотография. Смотри – одни юноши, а я вот, в пе-реднем ряду. Рядом со мной моя подруга. Я её просто попросила сфото-графироваться вместе со мной, чтобы не красоваться одной среди мужчин.
Я взяла в руки пожелтевшую фотографию с надписью: «Студенты I-го курса, 3-а группы, с/хоз. Отдел, Южно-Казахского В.К.С.Х.Ш. г.Чимкент, 1935, 19/VI», и вглядывалась в волевое лицо молодой Рахимы. Мне показалось, что с тех пор она не изменилась, разве что только мор-щинки…
В тот же год, осенью, она везла из санатория домой мужа. Вылечить его уже не было никакой надежды. Камал уже не мог идти. В вагонах тол-котня, духота, никто не хотел уступить своё место, никто не хотел усадить на поезд больного. Только один парень согласился помочь, он нёс Камала, а Рахима вынуждена была расталкивать локтями пассажиров, отыскивая место. На неё кричали, ругались, но в конце вагона всё-таки нашлось ме-сто. Рахима протянула парню деньги.
– Что ты, тётка, разве я из-за денег? – запротестовал он и поспешно ушёл.
…Поезд вздрогнул, лязгнул и нерешительно пополз вперёд. Душ-ный, тяжелый воздух вагона усиливал мучения Камала. Он чаще и про-должительнее кашлял, лицо его покрылось красными пятнами. Рахима опасалась, что у него снова откроется кровотечение. Она отыскала про-водника и попросила открыть окно, которое уже было подготовлено к отопительному сезону. Проводник возражал:
–Не положено, отопительный сезон. Перетерпите, не одни в вагоне едите, другим же ничего, а вам, видите ли, душно.
– У него может открыться кровотечение. Вы понимаете, чем это мо-жет закончиться? Тогда я вас привлеку к ответственности, – пригрозила Рахима.
Проводник сказал ещё несколько слов о том, что поезда не предна-значены для перевозки больных, что для них должны выделять специаль-ные средства передвижения, но о «специальных средствах» сказал уже не-уверенно, видимо усомнившись в существовании таковых, и пошёл откры-вать окно.
От свежего воздуха больной стал дышать ровнее, спокойнее и вскоре уснул.
Рахима спать не могла. Усталость и напряжение последних дней не давали возможности отдохнуть. Рахима смотрела на осеннюю степь, вер-нее, ей хотелось смотреть на неё, но перед глазами возникали мраморные колонны главного корпуса санатория, освещённая осенним солнцем палата и муж в залитой кровью рубашке. Кровь. Везде кровь. На полу таз и в нём тоже кровь. Бледная, почти безжизненная рука мужа сползает с груди, слабо цепляясь за окровавленную рубашку. Рука кажется неестественно белой среди красных пятен. Голубые жилки запястья отчётливо проступа-ют сквозь полупрозрачную кожу, на мизинце маленькая капелька крови, подсыхающая и слабо блеснувшая в солнечных бликах.
Мимо вагонного окна проплыла акация, вся залитая красными луча-ми заходящего солнца, а в сознании обессилившей от усталости Рахимы дерево трансформировалось в огромную окровавленную рубаху с пусты-ми, болтающимися на ветру рукавами.
– Нет, – почти со стоном вздохнул Рахима, – пусть причудится что угодно, только не это…
Надвигалась ночь. Полил дождь и темень липла к мокрым окнам по-езда. Говорят, что люди привыкают к своему горю, но Рахима привыкнуть не могла. Она знала, что чуда ждать нечего, знала, что совсем скоро обо-рвётся ещё одна дорогая её жизнь, но привыкнуть к этой мысли не могла. Камал лежал в забытьи и Рахима боялась пошевелиться, чтобы не потре-вожить. Изредка, на станциях, фонари бросали в окно пучки света, и тогда Рахима на какое-то мгновение видела осунувшееся лицо мужа, которое ка-залось ей совсем безжизненным, больше напоминавшим восковую маску.
Сырая ночь сливалась с чернотой вселенной и перестук колёс терял-ся в бесконечной темени. А день ведь был таким тёплым. И осень, кажется, такая была, каклю быть она должна. Слетали листья, падали под ноги, мо-лили о пощаде до весны, хотя бы до зимы, до снега первого всего лишь. Но их сметали в кучи, жгли и день в закате умирал, вдыхая пряный запах дыма.
– Душа однажды покидает на время обретённую обитель… А ели он?.. Нет, нет! – гнала прочь такую страшную мысль Рахима.
…Тогда у всех будет тепло, уютно, лишь у меня – промозгло, жут-ко… Холодный ветер в дом ворвётся, задует свечи, вынет душу…
А вдруг я в ту минуту струшу?
И сквозняком захлопнет дверь… Вдруг я заплачу?.. Что тогда?.. А говорят, что в жизни раз, даже к неверующему, приходит чудо… Если бы…если бы…
В двадцать седьмом году они приехали в далекий кишлак Сауран по комсомольской путёвке. Сражаться с безграмотностью. Школой должен был стать дом едва оправдывавший своё название. В огромную дыру в по-толке заглядывал холодный купол неба, а ветер врывался в разбитые окна и носился от стены к стене, не зная, чем ещё можно заняться в этом пустом, неуютном помещении. Но люди подремонтировали потолок, накрыли крышу, застеклили окна, и стали учиться. Все четыре класса занимались одновременно, каждый у своей стены. Самым дорогим предметом в школе была классная доска, которую Камал сделал из стенки шифоньера. С утра учились дети, взрослые – с обеда. Особое время выделяли для женщин, чтобы успевали накормить семьи обедом и приготовить ужин. По вечерам, а то и до утра, Камал в правлении колхоза помогал оформлять все доку-менты, а председатель скреплял их единственной, и самой дорогой печа-тью – большим, измазанным в чернила пальцем…
– Да, мы были счастливы, – продолжала свой рассказ Рахима, – бы-ли счастливы тем, что работали, учились. Сколько раз я просила Камала разрешить мне оставить учёбу. Я говорила ему: «Ты болеешь, я хочу быть возле тебя», но он протестовал: «Пока я жив, я не разрешу тебе этого, а умру – закончишь ради моей памяти». И я училась. Сколько всего было, разве расскажешь всё?
Рахима показывала мне грамоты, благодарности, медали.
Медаль «За доблестный труд в Великой Отечественной войне» и удостоверение к ней. Читаю «Указом Президиума Совета СССР от 6-го июня 1945 года награждена медалью «За доблестный труд в Великой Оте-чественной войне» Камалова Рахима Ахметшиновна. От имени Президиу-ма Верховного Совета СССР медаль вручена 14 июня 1946 года, дальше подпись Председателя исполкома Большетарханского райсовета.» Значок «Отличник народного образования УзССР», медаль «Ветеран труда», ки-па грамот за сбор хлопка.
– На сборе хлопка всякое бывало, – продолжила свой рассказ Рахи-ма, – бывало, что с неугодными счета сводили. На партсобраниях я часто критиковала работу заврайоно. Однажды, во время хлопкоуборочной кампании, я заболела. Подозревали туберкулёз, как и у моего покойного супруга. Меня срочно отправили в Крым, в санаторий. Когда пишет пись-мо завуч школы: «По неизвестным причинам Вас сняли с работы…». Я ему отвечаю: «Держись, приеду – всё на место поставим». Я тогда была директором школы. Значит, меня сняли с должности директора, да ещё и лишили учительских прав. Вернулась я из санатория, меня к работе не до-пускают, уроки читать не дают. Это мне заведующий районо мстил за кри-тику. Я подала ни него в суд, ходила в министерство, писала в ЦК Партии. И что же? Восстановили меня в учительских правах и директором школы. А заведующему районо присудили уплатить мне за вынужденный прогул и с должности сняли. Пришлось ему продать корову, чтобы расплатиться со мной. Всякое было. Вот взять хотя бы эту статью, – Рахима достала из папки газету, развернула её, – здесь я писала о взяточнике. С шестьдесят пятого года я была внештатным инструктором в народном контроле. Ста-тья называется «Самый опасный». Вот по поводу этой статьи вызывают меня в райком партии и говорят мне, что я тень на человека бросила. Я изложила факты. «Какая же здесь тень? – спрашиваю. – Тут его самое настоящее лицо». Заведующий отделом пропаганды со мной согласился, но всё же спросил, не боюсь ли я так резко писать, наживать себе врагов? И ещё сказал, что не решился бы сам так писать. Ну я ему и ответила, что если он сам боится с негодяями бороться, то пусть другим не мешает это делать, это дело настоящих коммунистов, а не тех, кто себе тепленькое ме-стечко устраивает. Так и сказала, пусть знает, какой он, вреда ему от таких слов не будет. Да и как можно молчать? Как можно быть таким, как он? Да, ещё. Приходит вчера ко мне старушка, соседка. Она, как инвалид, продуктовый паёк получает. Жалуется, что продавец её обсчитала и обве-сила. Я взяла этот кусок колбасы, пошла в магазин и потребовала доба-вить недостающие двести грамм. Разве это мелочи? Выругала я продав-щицу как следует – убежала от меня заплаканная. Пусть поплачет – душа чище будет. У старушки пенсии едва на пропитание хватает, а она ещё и обсчитывает!
К Рахиме я любила приходить. Нравилась мне эта смелая женщина. Нравился уют её одинокого жилища. Но разве можно назвать одиноким дом, в который всегда можно прийти со своими проблемами и пережива-ниями, и его хозяйка всегда поможет.
Но, к своему стыду, я однажды не узнала Рахиму. То день был богат солнцем, как большинство дней этого края. Навстречу мне шла худощавая стройная женщина, одетая в элегантный серый костюм. Темные очки скрывали её глаза. Я подумала, что, судя по её лёгкой походке, этой жен-щине не больше сорока, но поравнявшись с ней, узнала Рахиму. В тот день я задала себе вопрос: в чём секрет её молодости?  Ответ долго искать не пришлось – секрет её молодости в активной жизненной позиции, беспо-койном характере, умении всегда помочь человеку, быть нужной людям.