Застолье с самоваром

«Зовёт труба! Веди меня, Вергилий,
ПО ТРОПАМ НЕИСХОЖЕННЫМ СВОИМ».

Кочегарка — просторечное название помещения котельной, где и расположены топки паровых котлов.

Так, кратко и без должного пролетарского вкуса, дает определение этому индустриальному чуду Малая Советская Энциклопедия. По случаю хочу обмолвиться, что любая энциклопедия, она всегда без малейшего вкуса и запаха, а только со смыслом. Но он иногда совсем непонятен без обоняния и осязания.

***
Своим появлением профессия кочегара обязана изобретенному в 1690 году французом Дени Папеном паровому котлу. Прошло много времени, но и в наш инновационный век эта профессия не забыта. Тогда, в середине XX века она звучала еще очень по-пролетарски, потому и имела свой запах — грязной спецовки. А похожа была на кирзовые сапоги с голенищами вроде как в гармошку. Ко всему этому имела еще и лицо в морщинах. Они были страшные и глубокие, как сабельные шрамы. Да и ладони рук были цвета чугунной окалины. 

Все это — уже мои личные и поздние штрихи к облику отцовского друга — кочегара дяди Семена. Он был профессиональный кочегар и, возможно, даже из династии, так как однажды мутно проговорился, что со своим отцом то ли гонял паровозы по Транссибу и Колчака вез в последний путь до Иркутска, то ли еще где-то мелькал на КБЖД. Но люди похожих судеб не делились своим прошлым, а если что-то рассказывали, то, возможно, выдумывали. В своем настоящем они точно не искали понимания и утешения.

Они с отцом радовались, если их называли друзьями, но и не обижались, если обзывали собутыльниками — словом, полным интриг, ибо оно не подразумевало дружеской помощи, а только совместное пьянство и желательно за чужой счет. Но я-то точно знал, что в их отношении это не работало. Быть собутыльниками не мешало им быть друзьями. Дядя Семен умел сказать, и пошутить тоже. Но если шутку не понимали, он просил обратить внимание на его еврейское имя и быть снисходительным, а уж эта шутка была понятна всем.

В наших местах или весьма прохладно, или холодно, а уж три месяца буранов и морозов — как закон. Наши жилища имели свои архитектурные особенности, которые назывались насыпными стенами: между дощатыми шатающимися стенками засыпалась земля во благо сохранения тепла, а значит и жизни. Но это пространство из чуть утрамбованного грунта было круглогодичным местом обитания крыс, где они успешно размножалась. А перегородки они грызли, обустраивая свое крысиное пространство. Так вот через эти крысиные дыры утренний рассвет порой проникал внутрь раньше, чем через окошко, залепленное смерзшимися комьями снега. Потому у нас тепло считалось священным даром, и люди верили в тепло, находя в нем спасение.
 
Те, кто его сотворял, были вроде священных коров, их срамить и ругать опасались. Потому, наверное, каждый субботний вечер нас мама собирала в кочегарку в каком-то особом смирении. Она не пилила и не укоряла отца, хотя точно знала, что тот вернется во хмелю. Она готовила к тому застолью наш семейный салат из огурца и лука, сдобренный постным маслицем.

Огурец действительно был один. Мне он казался каким-то лесным чудом. Эти чудеса к нам везли в огромных бочках — то были гиганты-семенники. Вида они были страшного, а вкуса такого, про который говорили, что этим только глаза косым править.

Мама того зверя мелко-мелко крошила, смешивала с луком, трамбовала в стеклянную банку, а поверх сбрызгивала маслицем, которое пахло, как незрелая еловая шишка. Это и была закуска, в придачу к которой мама уже в дверях очень убедительно напоминала отцу, что если он забудет вернуть ту стеклянную банку, то она его погонит по темноте назад. А Семену просила передать, чтоб в ночь градус не снижал.

Но в общем-то субботний вечер у нас был не закусочный, а помывочный. Вот там, в кочегарке, в гостях у дяди Семена мне и довелось вкусить благодать горячей воды, которая тут буйным потоком изливалась из огромного жерла, ударяясь и разбрызгиваясь о мое беленькое тельце, никогда не знавшее солнечного загара. В кочегарке эту роскошь не принято было экономить, и можно было стоять до изнеможения, а потом в простыне с казенными печатями присесть на солдатский табурет. Здание кочегарки было очень высокое, отовсюду тянуло сквозняками, и я, скоро замерзнув, снова бежал под горячую воду.

***
А тут, на перевернутом ящике, застеленном газетами, и происходило то самое застолье. И это, конечно, был не Валтасаров пир и уж точно не Тайная вечеря. Это была пьянка, и чаще всего пили спирт, бывало, что и не разведенный. Но прежде чем разлить, дядя Семен приносил мятое и закопченное ведро, в котором только ему известным способом он запекал прямо в жерле котла картошку, которая всегда была праздником.

Пройдут годы, а потом и десятилетия. Я, спасибо родителям, получу отличное образование и отвоюю свой уровень жизни. Но меня всегда будет преследовать ощущение, что я остался в плену того таинства. Во всех настоящих застольях не хватает той правдивости и свободы. Те люди среди нищеты и голода находили в себе благо свободы, не той, что была объявлена или даже завоевана, а той, что была дарована. Но большинство ее не растратило, а просто продало за нечисть яств и яд излишеств. В кочегарке уже через часок под шум котлов пели. И с той поры я песню «Ой, вы кони мои вороные...» считаю народной и никак иначе. Ведь пели они ее не от безнадеги и стыда, а от того, что жило в душе каждого.

«Полетит снег искристый навстречу,
Ветер резкий задует в лицо.
Всем, кто будет нам против — отвечу,
Что люблю я тебя горячо».

Они пели от первого лица о любви к Родине и свободе, ведь душа не может петь с пафосом и артистично. Если она начинает лицедействовать, то, значит, заложена лжепророкам и их идеям об общем равенстве и свободе, где они считают себя распорядителями.

Пожелания

Нынешние застолья насколько потешны, настолько и трагичны. И тут понятно, что на первом месте — свадьбы, которым и неба мало, и земли. По своей природе этот обряд должен был показать всему окружающему миру волю отца семейства отдать свою дочь в чужой дом. Теперь же, в реале, он стал наваждением. Отец еще до свадебного часа уже пропивал свою дочь с соседями и прохожими. А тут с самого начала церемонии изловчился выхватить микрофон у ведущего. И от всей души, как сразу же сам заявил, стал поучать брачующихся. И, конечно, он говорил о своих семейных отношениях, показывал, так сказать, личный пример. А гости волновались: они не хотели ни советов, ни поучений, они хотели куража.

Но в тот самый момент душевного откровения в кураже был один я, так как стал очевидцем событий, происходивших в момент высокого душевного подъема и сезонного обострения.

Тогда этот глава семейства гонял по двору лопатой свою полуголую супругу, которая орала на весь двор:

— Людины, ратуйте!

А он в ответ хищно щелкал челюстями. Возможно, каждый раз причины подобного были разные, но сам спектакль и сцена оставались неизменны. Сейчас его жена от всей души поддакивала. Тогда же, после спектаклей, рассказывала соседкам, что, как бы там ни было, хорошо, что у нее нет аллергии на алкоголь, а все остальное — семейные шалости.

Мода на посаженного генерала не была пережевана и проглочена временем, и тот сидел, развесив щеки. В каком бы он ни был мундире, его всегда выдавала сидевшая рядом тучная супруга с завитой высоко шевелюрой. Она обязательно была в цветастом трикотиновом платье, которое обтягивало ее прелести. А на груди, конечно же, как орден за заслуги — костяная брошь с барельефом императора Нерона. И они оба в речах тоже были искренние и душевные. Генерал командным голосом орал «Горько!», и все низшие чины вторили. При этом он сам пытался повторно замахнуть за молодых, но хват за ляжку сильной ладонью жены его принуждал изменить намерение. И еще много-много раз им желали благ и процветания. Когда уже дошло до того, что жениху начали выкручивать руки и попутно щупать невесту, случилась та драка, которая на свадьбе считается народной забавой. И это тоже от всей души. Жених все же рвался спросить за «козла», а невеста — за оторванные на лифчике пуговицы, но все это было не по злобе, а на потеху. Потом генерал опять орал «Горько!», жених начинал топотить, как козлик, а невеста без лифчика, который разорвали на сувениры, плясала на столе. Это застолье было принуждением к семейному счастью и волеизъявлением толпы.

Восхваление

Застолья, приуроченные к юбилею и проводам на пенсию, очень различались по масштабам, но все же имели общие черты. Те, кто в больших креслах, и кому все как бы были обязаны, вообще не имели пенсионного возраста, а значит, таких торжеств были лишены. Они, вместо того, чтобы пытаться на даче ловить сачком бабочек-капустниц, от имени населения рулили до самого что ни на есть конца. А уж те, кого провожали на пенсию, тоже крайне редко уходили по собственной инициативе. Чаще случалось, что кто-то подкрадывался к должности и окладу, а возраст — он всегда уязвим. Исходило это из гражданской мудрости, что молодым у нас — всегда дорога, а старикам, конечно же, почет, а почет — это похвальная грамота и подарок от профсоюза. Да плюс море хвалебных слов, и все они, опять же, от души.

А вот юбилеи могли быть как личные, так и всеобщие. Но в обоих случаях они обставлялись как от души, так и от сердца. Что касается общенародных праздников, то это была, конечно, не пьянка по поводу дня рождения звонкой и нарядной двухрядки. И не воспоминание о «дальнем плаче итальянки…». Конечно же, это были даты, связанные то с рождением, то со смертью великих вождей, которые даже с того света требовали к себе внимания и восхваления. И под такую дату давали аванс, да и сам рабочий день часа на два сокращали. А застолье можно было организовывать где попало.

Медвытрезвители в этот день не работали на всей территории обитания, и на смену страху прорывалось веселье. Ведь там, где отмечают национальную идею, разрешения ни у кого спрашивать не принято. Это только в буйном застолье декламировали, что у нас есть ум, честь и совесть, и они совсем рядом.

Личный юбилей — это также бесконечное восхваление, только индивидуума. От слов и торжественных жестов в его сторону тот уже в полуобморочном состоянии, будучи совсем в преклонном возрасте, продолжает набирать очки. Все стоят в очереди, чтобы захвалить и, конечно же, пожелать здоровья. А здоровье стоит тут же рядом и некоторых понуждает стучать вставными челюстями, как метрономом. В финале всегда торт для диабетиков и гипертоников.

После этого застолье превращается в пиршество, и посреди этого разгула тот, кто думает о завтрашнем дне, украдет хотя бы полбутылки со стола, от чего его будет наполнять мысль, что он умный, а не просто статист. И это благо и уверенность подтолкнут его глотнуть уже на пороге собственной квартиры из желания продолжить банкет. Но вот только жена принудит смириться с реальностью, и он уравновесится в одном ботинке на коврике в прихожей. И все опять же — от души.

Обещания

Их больше всего на застольях по поводу отбытия на действительную военную службу. Бывало, уже в крепких объятиях зеленого змеевидного существа не только его невеста клялась ни бровью, ни ногой в сторону не моргнуть, но даже чужие невесты клялись на Бабу-Ягу. Обещали писать каждый день, а государство — всяких благ отличнику боевой и политической подготовки, от чистого сердца.

Сострадание

Особый статус — это, конечно, поминки, то есть застолье с названием «поминальный обед». Это когда усопший уже в земле, и народ голодный и хмурый. Когда-то это звалось тризной, что есть заключительная часть погребального обряда. У древних славян она состояла из песен, плясок, пиршества и военных состязаний в честь покойного. И только в переносном значении это — скорбное воспоминание об утерянном и погибшем.

Тризна сохранила свое сострадательное значение. С поминок всегда стремились уйти пораньше и не требовали продолжения. А если где-то и продолжали, то в своих пределах и со своими измышлениями о случившемся. Хочешь-не хочешь, но это напоминало каждому, что конец неизбежен, и настраивало определенным образом даже самых малоэмоциональных и примитивных.

Но если сострадание было не от души, то являлось безмерным лицемерием. И надо помнить, что есть канцелярия, которая подобное для каждого учитывает.

Соучастие

И соучастие не в преступлении, а в застолье. Ведь как у людей получается? Если кто-то скажет, что сидел за одним столом с Майклом Джексоном, то это прозвучит так, словно он видел Ленина. Но вот только я знал многих людей, которые видели Ленина, и ни одного, кто трапезничал с Майклом Джексоном. Совместная трапеза — это один из древнейших ритуалов, когда первое вино не выпивали, а выливали в жертвенник, как бы и богов призывая в соучастники. И тут люди, следуя древнему инстинкту, — расслаблялись. Но жизненный опыт подтверждал, что всегда будет тот, кто наблюдает и прислушивается, поклоняясь собственным идолам. Он и рюмку задвинет, и, если надо, водой чокнется. Этот «служебный человек» — всегда правильный и твердый, идейный, но не продажный, искренне считающий себя умнее других, ибо знает, для чего живет.

Я стал чураться этих совместных застолий в любом их обличье там, где надо было думать, что сказать, и считать, сколько выпить, чтобы не выдать каких-нибудь секретов и не проявить нелояльность. Совместные застолья становились все богаче и богаче, а доверия к ним и аппетита становилось все меньше. И в своих мечтах я все чаще и чаще стал обращаться к тем посиделкам в кочегарке. В них было что-то совсем утерянное сейчас. Я хотел, как у Б. Окуджавы:

«…и друзей созову,
На любовь свое сердце настрою,
А иначе зачем на земле этой вечной живу?»

Хотите верьте, хотите нет, но я обнаружил координаты того места в оврагах, где еще ютились домишки с засыпными стенами, и в них жили люди. Эти люди, наверняка, ходили на помывку в кочегарку и не забыли вкус огурцов-семенников. И я задумал заявиться туда, в то самое белотелое детство. Я хотел сделать это субботним вечером, без приглашения. Мне наивно казалось, что под тем снопом горячей воды я сумею смыть с себя все нажитые нечистоты.

***
На сбор у меня ушло довольно много времени. Легче всего достался тот спирт питьевой. Его оказалась еще пропасть на резервных складах, и там ко мне отнеслись с пониманием. Ну и простынями с казенными штампами обзавестись оказалось не сложно. Трудности случились с салатом из огурцов и тем маслицем, которым он был приправлен — пахнущим незрелыми еловыми шишками. И как бы странно это ни звучало, сложно было с той самой банкой стеклянного формата.

Но настоящей проблемой оказались советские газеты. В конце концов и их откопали в заплесневелом хаосе партийного архива. Та неделя по-житейски была трудная, и к субботнему вечеру у меня набралось две бессонные ночи, но я никак не мог отложить свой визит в прошлое. Только ждали ли меня там, а если ждали, то кто?

Водитель все время ругал навигатор. Координаты того самого места из прошлого были мутными и расплывчатыми, да то и дело вообще пропадали с монитора. Двигались в сплошном тумане с мелкой изморозью. Такая погода тут за правило. Вдруг перестали попадаться фары встречных машин, и вокруг повисла какая-то ощутимая даже телом тишина. Потом водитель сдавал задом, маневрируя между металлическими балками и ржавыми обрезками труб. Потом я услышал шум работающих котлов. Это означало, что мы приехали.

С протяжным грохотом в кочегарке открылась входная дверь, и мне навстречу вышел уже почти дед, лицо которого было в глубоких морщинах; искрились его маленькие колючие глазки. У меня вдруг возникло ощущение, что он был готов к моему визиту, потому что как по писаному доложил, что на вверенном ему объекте все в рабочем режиме, а из посторонних — лишь его друг с сыном, пришедшие помыться. От этих его слов в голове сразу стало пусто, и я смог лишь сказать, что тоже хотел бы помыться. И опять, мне кажется, уже совсем странная просьба не вызвала у него удивления, и он пропустил меня внутрь.

***
Все было так же, как мне и помнилось, но только как-то ужато. Потолки вроде ниже, а пространство меньше. Но стрелка большого манометра скакала, как ей и было положено, а сжатые масштабы я отнес на геометрию возраста. Ведь чем мы становимся выше, тем все вокруг нас становится меньше.

На своем месте даже был предмет, который дядя Семен называл символом их гостеприимства — это был самовар вроде трехлитровой рюмки. Он был исполнен из нержавеющей стали, и, может несколько кривовато, но всегда в его зеркале отражалось субботнее застолье.

Появление этого самовара в кочегарке было секретом Полишинеля. Это был подарок от месткома, когда дядю Семена в очередной раз пытались отправить на пенсию, но замены так и не нашлось, и он остался. Подарок от месткома тоже остался. Он, конечно, по назначению не работал, но стоит вспомнить, что в середине XX века сей бытовой агрегат был даже очень современным и модным. А вот для функционала в кочегарке был здоровенный закопченный солдатский чайник, который стоял на бордюре у самого топочного жерла и всегда был готов к употреблению без хлопот и догрева. Тут же рядом лежала старая загнутая рукавица, которая служила прихваткой.

Все было, как и было, но где-то внутри кроме понятного волнения росло непонятное беспокойство. Со стула у стенки поднялся мужчина в больших очках и приветливо закивал. То был, верно, помощник кочегара, очень похожий на того, с которым мой отец когда-то устроил шутку, что кому-то покажется злой, но, как тогда сказал дядя Семен, очень даже полезную.

Как-то мы с отцом застали того спящим. Он сидел на стуле и похрапывал, закинув голову. Отец оторвал два клочка от расстеленной на столе газеты, наслюнявил их и заклеил тому очки. После чего включил сирену тревоги скачка давления. Та завыла, как при авианалете. Так вот, тот, пока не скинул с себя очки, не мог вернуться в реальный мир. После этого на него навалилась такая паника, что он пришел в себя лишь после 50 граммов горячительного.

Откуда-то из-за котла вышел мужик с помятым ведром. Он, хотя и был высок и худощав, но на моего отца совсем не похож, а в ведре у него была печеная картошка — предел моих недавних мечтаний. Тут все начали прилаживаться к столу, куда и я был приглашен. Из душевой вышел мокрый и парящий юноша лет так 12, и уселся в сторонке на табурет. Он был завернут в тоненькую белую простынку, но это был тоже не я, а лишь имитация, к тому же плохая. В тот момент мне даже не пришла в голову мысль принести за стол то, что я привез.

Я вдруг ощутил, что мне приходится делать усилие над собой, чтобы сосредоточиться в этой реальности. Она пыталась как-то смазываться и ускользать. Я с усилием сосредоточился на той самой стеклянной банке за столом, которой тоже тут не могло быть, ведь я сам когда-то ее разбил. Но, как бы там ни было, спирт был разлит, и тот, что встречал меня у дверей, явно хотел что-то сказать. Но вот только рука его, держащая стакан, явно была не рукой кочегара. Это явно была имитация, и тоже плохая.

Я поднял свой стакан и увидел в самоваре, что сижу совсем один, и даже не сижу, а парю в пространстве. Получается, что все остальное было лишь иллюзией, так как то, что не существует в реальности, не может отражаться. Из всего этого я понял лишь то, что нахожусь тут в качестве жертвы. И если глотну хоть немного этого зелья, то обратной дороги уже не будет. Я поставил стакан и побежал, и уже на улице обернувшись, увидел в проеме четыре пары глаз, в которых бликовал адский огонь.

***
Я уже не разбирал — то ли очнулся, то ли пришел в себя, но побудку сыграл голос водителя, который рассказывал о плохих приметах и сегодняшних трудностях. Так вот, главным врагом его явился тот самый навигатор, который мало того, что всю дорогу глючил, он еще и завез нас на какую-то то ли свалку, то ли помойку. А вот когда водитель маневрировал, чтобы как-то обратный путь нащупать, похоже, я и вырубился после двух бессонных ночей. Дальше водитель возбужденно рассказывал, что как только он на ощупь добрался до трассы, навигатор снова нормально заработал. Я уже не понимал, был я в кочегарке или нет. Я и на водителя глянул с подозрением, но ничего странного не увидел. Я уже начал узнавать дома
и улицы. И жена на меня тоже глянула с подозрением, когда я попросил выставить на стол все, что притащил в сумке. Я сидел в одиночестве, пил неразведенный спирт и закусывал тем самым салатом, который был приправлен маслицем, пахнувшим неспелыми шишками.

***
Не ищите в прошлом чего-то, теперь недостающего. Не пытайтесь что-то там реконструировать, иначе поимеете шанс быть жертвой.
А в застолье будьте бдительны и ищите тех, кто рядом, в отражениях.

***
«Всему свое время... время обнимать, и время уклоняться от объятий».
Екклезиаст, 3:1.