Крах академика

За кустами шиповника, за изгородью из жердей показалась серая шляпа. Показалась и  исчезла за колючими ветками.

– Это что-то новое, – подумал Андрейка и быстренько затворив калитку принялся глядеть в самую гущу.

Но голос, звонкий и самоуверенный, посыпался словно горох уже совсем вдалеке. Тут чувствовалась прыть.

Андрейка вытягивая шею и стараясь заглянуть за ветки, заспешил, почти побежал босыми ногами по сухой траве.

Возле тырла уже собралось несколько баб. Они обступили городского, кругленького мужичка и теперь с удовольствием подступались к нему, готовясь поднять на языки, сбить начальственную удаль. Дескать и не таких видали.

– Она живет в городе, – оборонялся мужичек, – да, очень красивая. Нет не собираюсь.

– А то, я б с тобой станцевала, – подлаживаясь к нему и разводя руками, подошла маленькая женщина в платке.

– Послушайте вот что, товарищи, – он разом остановил их, подняв руку, – я к вам не на танцы приехал.

Сказав это он быстренько окинул баб карими глазами.

– Угля нам не привез? – тут же сбила его одна из баб и все началось по–новой.
Мужичка тормошили, забрасывали вопросами. Он отбивался как мог:

– Комсомольцы давно собирались? Собрания бывают?

– На морозе-то? Куда там!

– Так что?

– Какое там - бывают. В Ставрополе все комсомольцы нонче. Что им тута делать?

– Что делать? – мужичок со смехом подмигнул одной из баб, молчаливой. Та сразу нахмурилась, отступила назад.

– Будет у вас теперь и молодежь. Все будет.

– Как это? Как это?

– Будет общение. Кружки. Просветительская работа. Вашему Горькому Ключу теперь новорое русло, так сказать, дадим. Это все будет. Но начало, так сказать, затравку вы сами должны дать. Поговорим?

Бабы замолчали и вопросительно смотрели на мужичка. Маленькая женщина в платке хихикала и прикрывала ладонью лицо.

– Какое у вас отношение лично к товарищу Сталину?

– Он нам не мешал, – равнодушно сказала полная женщина в белой косынке и отвернулась в поле высматривая корову.

– Ну..., не мешал, – поднял руку мужичек, – Петухова-то вашего посадили? Посадили...

– Так ему и надо, – разом загалдели бабы, – чтоб других в колхоз не загонял. Он всему виной клещ ползучий!

– Он не Петухов, он Клещев! Это он по бабе Петухов! Перекрасился!

– Ладно, ладно, ладно, – опять поднял ладонь мужичек. Кто еще? Вот – вы? Что вы думаете?

– Что я думаю? – тихо сказала молчаливая баба, – при Иесифе Висариеновиче цены-то каждый год опускали, а таперь все растет, да растет.

Опять загалдели все разом. Опять все начиналось по новой: уголь, хлеб...

– Надо понимать момент, так сказать... – веско проговорил мужичек, выставляя вперед ладонь, – партия хочет протянуть вам руку и устранить перегибы прошлого руководства. Это нам по силам, но только - вместе с вами. Дорога у нас с вами одна. По ней, по этой самой дороге, в одиночку – заблудишься. Только так. Не позади! Слышите! Не позади, а плечом к плечу и пройдем. Один народ, одна партия, один председатель ЦК КПСС. Надо понимать. Надо шире смотреть на вещи и видеть движение, так сказать. Тяжело - да! Надо работать - да! Но уже сейчас мы делаем определенные шаги.

Мужичок подвинулся, наступил на баб, те, вразнобой и неуверенно, засмеялись.

– С малого начнем. Посмотрим друг на друга. Познакомимся. И скажем все вслух. Это важно. Да.

– А что говорить-то? – тихо сказала маленькая баба в косынке.
Женщины примолкли, недоверчиво, с опаской поглядывали на своего гостя. Стало тихо.

Мужичок посмотрел-посмотрел на них, улыбнулся детской улыбкой и сказал:

– Ну не хотите говорить, петь-то вы можете?

Он засмеялся, вглядываясь в лица и все улыбался этой своей детской улыбкой.

– А ну давай:

Из-за леса, леса копий и мичей
Едет сотня будёнавцев-лихачей.
Эй! Пусть гаварят.

Бабы молчали, но мужичок засуетился, замах руками и маленькая бабенка не выдержала, визгливо подтянула смеясь и беря мужичка под руку:

Едет сотня будёнавцев-лихачей.
Едет сотня будёнавцев, ой, да лихачей.
Папереди камандирик маладой.
Эй! Пусть гаварят.
Папереди камандирик маладой...

– Вот дела..., – удивленно сказал Андрейка и от греха спрятался за забором.

Вечерком, он первый обявился в хате Антонины Матвеевны. Именно здесь должно было состояться первое собрание комсомольцев.

– Что, придет? – спросил он у хозяйки.

Матвеевна – красивая, статная женщина устало сидела на лавке. Она вздохнула и задрав подбородок глянула в окно.

–  Абищалси...

И мужичек не обманул. Он появился за дверью, пошаркал ногами и без стука, по хозяйски отворил дверь.

Андрейка сразу подметил как ловко, с начальственной уверенностью в своей неотразимой правоте держался этот человек.

– Видимо, уже не первый год куражится, – подумалось Андрейке.

Мужичок, тем временем быстро оглядел хату быстрым, сметливым взглядом. В углу висела лампада перед старинной иконою и Матвеевна испуганно подскочила и поспешила к ней. Но мужичек тут же остановил ее жестом руки:

– Не надо –  не надо.

Он прошел в избу, поздоровался за руку с хозяйкой и не выпуская ее руку сказал:
– Вы значит и есть та самая Антонина Матвеевна?

Хозяйка сильно смутилась. Она несколько мгновений молчала, вопросительно глядя на него, потом улыбнулась и сказала:

– Милости просим.

Улыбнулся и мужичок. Улыбнулся своею детской улыбкой и тихо сказал:

– Какой порядок у вас. И чистота. Одна живете?

– Одна, – грустно сказала хозяйка.

– Какие проблемы у вас? Давайте решать вместе.

– Та, – махнула рукой Матвеевна, – то же что и у всех.

– И что же у всех?

– Угля нету, нечем топить.

– А помимо?

– Мы не жалуемся.

– Ну ладно-ладно,  поможем вам и с этим. Это проблема не главная.
В избе появился Миколай Семеныч, один из немногих мужичков, каким-то чудом задержавшийся в деревне. Вид у него был измотанный. Увидев начальство, он испугался и снял шляпу.

– Здравствуйте товарищ, я погляжу не перевелись еще комсомольцы по деревням, – со смехом обратился к нему мужичок.

– Комсомольцы сердцем не стареют, – бодро ответил Семеныч.

Голос у старика был твердый, хотя и хриплый. Он быстро увидел Андрейку в углу и показал ему кулак. Андрейка затаился.

– Так, ну и что? – спросил мужичок у собравшихся, – а где же все?

– Придут, – махнул рукою Семеныч, – видел, видел, кое-то через овраг переползал...

– Анютка поди, – заметила Матвеевна и покачала головой.

– Нет, – ответил Семеныч, – у той на жопе юбка что твой флаг, не пропустишь.
Он секунду подумал и быстро посмотрел на агитатора.

Но тот только улыбался:

– Ну ждем, ждем, товарищи. А как, кстати у вас культурная часть?

– Да куда там! – отмахнулась Матвеевна.

– Крыша-то снизошла.

– Да-да, – подтвердила Матвеевна, – ничего там не осталось, все растащили. Того года еще..., так избенка-читальная и не работала толком. Не ходили.

– Ну-ну-ну, – сказал мужичек, – это мы все наладим.

В дверь постучали и хозяйка крикнула:

– Открыто!

В хату зашли несколько баб и с ними мальчик. Здесь была та самая, смешливая, маленькая баба. Женщины немного, по случаю, принарядились, долго хихикали на входе, поблескивали глазенками в сторону заезжего мужичка. И долго потом рассаживались по лавкам, успокаиваясь, словно налетевшая блестящая, речная волна. Начались разговоры, обсуждение местных проблем. А заезжий мужичек сидел и слушал их перепалки, временами вытягивая шею, улыбаясь и качая головой. Наконец, уже без стука, дверь отворилась. Послышалось разом множество голосов – мужских, сиплых, надсаженных и визгливых, смеющихся – баб. Поднялась возня и изба быстро наполнилась толпою. Стояли в дверях. Было видно, как с улицы, сквозь маленькие окна заглядывают удивленные лица.

– Итак, – громко и властно покрывая шум собравшихся, – проговорил мужичек, – будемте начинать.

Все немного притихли. За стеною хаты, возле окна послышался крик:

– Пусти я тебе сказала! Не видно ничего!

Мужичек покосился в эту сторону, отвернулся и продолжил:

– Меня зовут Михаил Сергеевич, я ваш новый зав. отделом агитации и пропаганды краевого комитета ВЛКСМ.

– Очень приятно, будем знакомы, – в наступившей тишине сказала маленькая баба.
 Михаил Сергеевич улыбнулся и продолжил:

– Я думаю, что в настоящих условиях мы проведем не только комсомольское собрание. Расширенное заседание, так сказать. Это будет полезно. Познакомимся. Самое главное и первое что сказать хочу: мы не забыли про вашу молодежь и конечно, про всех остальных.

– Где она молодежь-то?

– В Ставрополе...

Кто-то сзади толкнул Андрейку, так, что тот выскочил из своего угла.

Михаил Сергеевич увидел его и одобрительно покивал головой:

– Комсомолец?

И тут же послышались крики:

– Академик!

– Куды ему!

– Отмылся!

– Тааак, – кто еще? Поднимайте, поднимайте руки!

Поднялось несколько красных, мозолистых ладоней.

– Ну вот же! Вот! А говорите нет молодежи! Можно составлять актив. Оживлять общественную жизнь, проводить занятия. Очень важно создать клубы по интересам...

– Тут у всех один интерес, – крикнул визгливый женский голос из толпы, – уголь-то будет?

Тут же загалдели снова, застучали лавкой, захлопала на петлях, запуская крики петухов, дверь. Михаил Сергеевич молчал, немного подняв нижнюю губу внимательно смотрел на собравшихся, словно бы оценивая и готовясь к чему-то.

– Плохой-то ты агитатор! – взвизгнула одна из баб.

– Что такое? – удивился Михаил Сергеевич.

– Раньше-то Васильков  по-быстрому наезжал ! Трень-терень! Голосовам-одобрям! Перетерпеть успевали. А ты затянул. Этак обасыси, пока ты тут свои клубы составлять зачнешь!

Все засмеялись. За окном послышался грохот. Михаил Сергеевич улыбнулся и сказал:

– Ну, как умею товарищи!

Опять началась возня, смешки. Люди начинали обсуждать свои вопросы.

– Тихо, тихо, – осадил собравшихся агитатор.

– Второе, что хочу сказать. Послушайте же, – он поднял ладонь перед собою, – это очень важно!

– Ну слушаем, слушаем Михаил Сергеевич, говори, – сказал Семеныч.

– Не так давно, на двадцатом съезде, генеральный секретарь ЦК КПСС Никита
Сергеевич Хрущев выступил с докладом о культе личности Иосифа Сталина.

За общим оживлением, первые слова плохо раслышали.

– Про Никитку! Про Никитку-то! – наконец, послышались голоса.

В хате сделалось необычайно тихо. Так тихо, что стало слышно, как на улице, кто-то раз за разом отрывисто и сильно проводит камнем по железному лезвию косы: ширк-ширк.

 Люди замерли и смотрели на докладчика. Многие потупили глаза и теперь сидели напряженно, словно бы ожидая чего-то очень нехорошего.

Михаил Сергеевич молчал и смотрел на них. Молча и ожидающе смотрели на него и люди. Андрейке в этот момент показалось что они понимают друг друга и без слов. Словно заговорщики, молчанием этим, связанные в своем преступление.

– Очень важно сразу оговорить, – начал, наконец, Михаил Сергеевич, – что возврата к прежнему нет.

Он поднял руку вверх и множество глаз устремились за его движением.

– Те перегибы и злоупотребления, допущенные отдельными людьми в ЦК КПСС были преступно недопустимы. Хозяйству страны нанесен чудовищный вред. А линия, которую проводила партия под их руководством отклоняла нашу родину от построения коммунизма. Главная ответственность, за все это лежит лично на генеральном секретаре. Его ошибочное и извращенное толкование марксизма-ленинизма завело страну в дебри, нанесло чудовищный вред. Это его и только его личная вина.
Михаил Сергеевич замолчал и подняв нижнюю губу, несколько секунд думал, смотря прямо перед собою. Все молчали. Было слышно, как мухи летают в духоте избы.

– Хозяйство ваше - "колхоз Россия" понесло убытки...

– Где ж убыль, –  сказал Семеныч, – Мишустов пропал, Монтуров пропал, Блеф пропал, Петухов пропал...

– Так их! Так их! – послышались одобрительные голоса.

– Упыри оне!  – крикнула маленькая баба, – сколько крови попили! 

Народ зашумел, застучал лавками:

– Правда! Правда!

– Стойте! – снова поднялась рука, – вы не понимаете!

– А что тут понимать! Туда им дорога!

– Иесив Висарионыч правильно их! С нас драли, его обманывали!

Михаил Сергеевич молча и неодобрительно качал головой:

– Послушайте же меня - это была ошибочная линия, которая грозила завести в опасный тупик великое дело октября!

– А сейчас правильная?

– Врет!

– Там-то повыше тебе, комиссарик. Има усе видно!

– Послушайте - большевизм есть, как движение политических идей,   как политическая партия, с 1903 года. Только история большевизма за весь период его существования может  объяснить, почему он мог выработать и удержать при самых трудных условиях железную дисциплину, необходимую для победы пролетариата. Наша могучая родина устояла, потому, как, духу революции были чужды мелкособственнические явления узурпации и злоупотребления властью. Сама природа революции категорически отрицает буржуазную логику удержания власти, путем силы и манипуляций.  Сознательность масс, их добровольная преданность революции надежно скрепляют нашу родину. Подрастающее пополнение  - комсомольцы проявляют героизм, самопожертвование, действующие члены КПСС направляют, подсказывают людям, помогают разобраться. Умение отречься от своих, мелких, зачастую глупых, интересов во имя общей цели, умение слиться с пролетариатом, понимать его, жить его нуждами - особенности современного коммуниста, ставшие излишне обременительными для бывшего руководства компартией СССР, выработался так называемый культ личности, подменявший до поры до времени, живую партийную сознательность.

В избе опять стало тихо. Многие слушали открыв рты.  В углу, за качаемым сквозняком маятником лампады, на собравшихся людей поглядывал святой Николай.

– Так что, начинается новая жизнь.

– Слышали уже!

– Нет, не слышали! – отрезал Михаил Сергеевич, – с малого начнем, соберем актив, пустим общественную жизнь, новое дыхание получит партийная организация в вашем селе. Комсомольцы помогут вам, будут вам опорой. Если нужно подключим соседние районы. Но, нужно понимать Ваши первоочередные проблемы.

– Какие тут проблемы, – сказал Семеныч и обвел избу рукою, – сам видишь...

И тут же начался шум:

– Где их комсомольцев взять-то?

– Угль будет?

– Да плевать им!

– Где Кулаков-то?

– В Москву  сбежал, культ личности раскрывать!

– Кому тут подымать, никого не осталось!

Михаил Сергеич внимательно всматривался в лица, временами вытягивал шею, чтобы лучше рассмотреть, услышать. Он постоянно делал записи на оборотной стороне старого амбарного журнала, размышлял, поднимал нижнюю губу.

– Клуб когда будет?

– Будет и клуб, товарищи, со временем.

– Давай-ка поскорее, а то скучно, – визгливо крикнула с места маленькая бабенка.
Михаил Сергеевич улыбнулся и посмотрел на нее:

– Вы уже наверное и культурную программу приняли.

Люди засмеялись, засмеялся и агитатор. Маленькая подскочила на месте и пританцовывая, высоко забирая своим тоненьким голоском, затянула:

Мой миленок строит домик,
Комнатки отдельно.
Мой миленок комсомол,
А я беспартейна!

Михаил Сергеевич крякнул и махнул рукой:

– Ну что с вами сделаешь? Ладно, ладно, хватит. Советское искусство это не только деревенские песенки. Настоящее искусство вдохновляет, поднимает массы на борьбу, на протест угнетателям, на плодотворный, созидательный труд во имя высших коммунистических идеалов: свободы, равенства, братства. Но само искусство зиждется на силе народной, живет внутри народа, принадлежит народу. Необходимо освободить его, дать людям свободно выражать свои мысли, для созидания. Да. Для этого крайне важна просветительская работа. Важны кружки и дискуссионные клубы. Для выявления всей полноты народных талантов, для охвата всего населения необходима планомерная  просветительская работа, искоренение остатков безграмотности, повышение правовой грамотности людей. Октябрь открыл двери живому потоку народной мысли. И только наша, советская система во всей своей полноте может показать всю красоту, все богатство красок, спрятанных, пока от нас. И, наконец,  появление нашего, собственного, советского искусства подтверждает все важные достижения октября. Советское искусство чисто и сильно, оно сплачивает народ под единым, красным знаменем правды и справедливости. То, что было раньше призвано набивать карманы своих сочинителей, теперь помогает простым людям сеять, точить, сваривать, растить детей. На благо народа стало работать искусство, говорить от имени великой революции.

Неожиданно, среди тишины, за уверенным голосом агитатора, в темном углу
послышался шум. Стали слышны голоса:

– Тихо.

– Стой дурачок.

– Не лезь!

Михаил Сергеевич оборвал свой монолог и посмотрел в тот угол - там был тот самый Андрюшка.

– Вы не правы! –  крикнул он дрожащим голосом.

Михаил Сергеевич поднял нижнюю губу и с интересом посмотрел на него.

– Кому вы нужны со своим искусством! А лезете!

Послышалась возня, поднялись крики:

– Не слушайте вы его!

– Да это же академик!

– Увести контрика!

– Молчи шпилька, не позорь перед начальством.

Но академик видимо уже катился с горы:

– Искусство было...и.. до ВАС. И будет. Какое оно - красное?  Как это вы так его перекрасили?

Сразу же подскочили с места и кинулись на академика, но Михаил Сергеевич закричал:

– Стойте-стойте! Это не в коем случае! Что за дикость! Сядьте, сядьте на места! Не трогать молодого человека, не в коем случае! Успокойтесь!

Суматоха, поднятая дерзкими словами, потихоньку улеглась. Семеныч потихоньку показывал Андрейке кулак.

 Михаил Сергеевич качал головой, он громко сказал:

– Так! Есть мнения. Это очень хорошо. Вот вы, – он посмотрел на Андрейку, – считаете, что искусство не может быть советским. Хорошо. Я объясню вам. Это очень важно. Великий октябрь разорвал  скованные силы. Силы народа. И гонит их из глубин на поверхность жизни. Вот например. Что же было раньше? Раньше был царизм. Все находилось в одних руках. Подумайте о влиянии, которое оказывали на развитие нашей живописи, скульптуры и архитектуры мода и прихоти царского двора, равно как вкус и причуды господ аристократов и буржуазии. В обществе, базирующемся на частной собственности, художник производит товары для рынка, он нуждается в покупателях. Наша же революция освободила художников от гнёта этих весьма прозаических условий. Она превратила Советское государство в их защитника и заказчика. Каждый художник, всякий, кто себя таковым считает, имеет право творить свободно, согласно своему идеалу, независимо ни от чего.  Я подчеркну - всякий, кто таковым себя считает. Не паук - ростовщик, не изнеженный дворянин, не кровопийца - офицер. Это было все уделом избранных. Понимаете вы? Ваше слово живое - скажите его в защиту своего народа и он откликнется, эта прямая связь поднимает наше искусство в области, недостижимые другим государствам.
Послышались одобрительные голоса:

– Так-то! Так-то!

– Проглотил академик!

Андрейка попытался подняться с места и  крикнул:

– Нет! Культура это прежде всего сам человек! Человек со своей историей!

Но его удержали:

– Сиди!

– Ишь, рот открыл!

– Отмылся, посмотрите...

Михаил Сергеевич поднял нижнюю губу и отметил:

– Теперь человек советский. И единственная в мире правильная история - история советская.

Раздались аплодисменты. Люди кричали:

– Правильно! Молодец Мишка!

– Вот правильно сказал!

– Ура!

– Тихо-тихо, товарищи, – успокаивал Михаил Сергеевич, – будемте продолжать.

Но общий тон собрания уже пошел в гору. Развеселившийся народ начинал посматривать по сторонам. По углам позвякивали, пронесенные в избу бутылки. Люди, измученные неделями беспросветной, тяжелой работы, радовались этому собранию. Начинался праздник.  Это тут же понял и Михаил Сергеевич.

– Отпускать народ нужно, – подумал он, – измотали их как лошадей..., жалко народ.

Он ловко закруглил беседу, привычно орудуя широтою идеологических обобщений, обходя острые края, сводя все дороги к коммунизму, пожелал собравшимся успешно труда и двинулся к выходу. На пути он посмотрел на Матвеевну. Та сидела возле входа и грустно смотрела перед собою. Михаил Сереевич вздрогнул, покопался в карманах, вынул кожаный, заграничный кошелек и все деньги, бывшие там протянул ей.

– Это вам от ГОРКОМА...

Матвеевна испуганно посмотрела на него, но отказаться от денег не смела.

Он вышел из избы и под спокойным взглядом Семеныча, шедшего домой, двинулся восвояси.

– Аль пешком пойдешь?! – окликнул его Семеныч.

Михаил Сергеевич обернулся и махнул ему рукою.

– Машины-то не дают? – деловито спросил Семеныч.

– Нет возможности у краевого отдела. Ничего. Я на поездах. Иногда на попутках, когда подбросят.

– Вот как, вот как..., – покивал головой Семены, – ну, до свидания.

– До свидания.

Семеныч скрылся за углом хаты. В самой же хате было оживление, так, что никто не вышел провожать городского агитатора. Через некоторое время из избы вышла Матвеевна. Он искала глазами Михаила Сергеевича, всматривалась вдаль. Но  он уже был совсем далеко. Впереди, под красным, заходящим солнцем, в пустой степи виднелась одинокая фигура. Она становилась все меньше и меньше. Потом солнце село совсем. И наступившие сумерки, властно и привычно охватили бесконечную степь.