Давай оставим все как есть... - продолжение. 31

24 февраля 2022 года, четверг, запомнился мне рядом событий, которые меняли жизнь в корне. Мы проснулись рано, чувствовалась какая-то тревожность. Наденька готовила нам завтрак, я включил телевизор, увидел на экране президента России, добавил звука. Он говорил о начале военной операции. Не было названо слово "война", но именно так воспринималась его речь, наполненная простыми словами. Вроде конкретно нас, живущих вдали от России, это и не касалось, но там были наши дети, внуки, правнуки. Захотелось немедленно лететь к ним, быть с ними рядом, нашими кровинками.

Утро раннее, день рабочий, и сын наверняка не спит, позвонил. Первые слова, и каждый из нас понял: быть надо вместе. Сын просил не спешить, пройти обследование, но не исключал и нашего немедленного приезда. Квартира была уже меблирована почти полностью, были свет и вода.

Мы ещё не отошли от этой новости, а позвонила хозяйка квартиры с новостью о чеках. Это уже нас не волновало.

Следующий звонок поразил моё воображение наповал. Звонил двоюродный брат по отцовской линии, на девять лет меня младше. Носили с ним одну фамилию. Мы репатриировались из России, он — с Украины. Я женат на русской, он — на украинке. Общались, праздновали праздники, мы были на его 70-летии. От первых сказанных им слов веяло злобой. Он не говорил, а кричал, что теперь всем нам, русским, пришёл пиз-ц, поскольку вся Европа за них... Не стал его я слушать, отключился и заблокировал его номер. Было смешно и больно от его глупости, вспомнилась судьба наших с ним дедушки и бабушки, погибших в годы войны в Одессе от рук фашистских молодчиков и украинских пособников. С этого дня в стране началась русофобия, повсеместно. Люди стали делиться на наших и не наших.

В июле прошёл обследование. Результаты холодом прошли по нашим сердцам. Начались необратимые процессы в позвоночнике, левой лопатке, руках и ногах. Наденька всю ночь проплакала. Прижимал её к себе, целуя, а слов не находил. Ласкала она меня в ту ночь иначе, просила поостыть и беречь себя. Куда там! Меня так влекло к ней, что стал ласкать и в дневное время, что раньше было редким явлением. Мы любили с ней ночь, тишину.

Однажды включил музыку, пригласил станцевать танго со мной, а увидев во время танца её потемневшие глаза — так у неё от страха происходило или гнева — остановился. Безумствовал, покрывая её лицо поцелуями, вроде как прощался. Знал, что делаю больно её сердцу, но целовал. Вспомнил запах эдельвейса, подаренного ей в нашей молодости. Наш Рим, где любили друг друга в тиши ночи, и обещал я ей тогда, шестидесятилетний, прожить до ста двадцати лет и каждую ночь дарить себя моей шалунье.

Врачи прятали глаза, на приёме взор свой опускали. Предлагали проведение пункций по всей костной массе. Понял — это приговор. Никто не говорил, сколько у меня времени. Обнял однажды любимую и сказал: "Ты прости, моя маленькая девочка, но без твоей любви не проживу и дня. Пусть будет короче моя жизнь, но будет яркой, сладкой! Я хочу засыпать и просыпаться в твоих объятиях до последних дней". Больше мы на эти темы никогда не говорили. Просто жили...

Наступил октябрь. Мы улетали к Чёрному морю, самому синему в мире. Два чемодана и моя гитара, для которой мастер по багету сделал футляр. Он раньше делал рамы для моих картин, мужчина в моём возрасте. Простились мы с ним, как прощаются родные люди. Мы оставляли мир, в котором было прожито ровно семнадцать лет. Некоторые дорогие сердцу вещи отправили посылками. В стране оставался внук, продолжая учёбу. Условия ему были обеспечены нормальные, проплачено чеками с нашего счёта, обустроено всё, а сердце-вещун моей Наденьки болело, вроде без видимых причин.

Пройдёт полгода, и она настоит на его возвращении, убедив в этом меня и родителей внука. Через год после нашего отъезда там началась война, самая продолжительная в истории государства.

Освобождая квартиру, он раздал всё своим новым друзьям, приехавшим в страну без всего. Бабушкин фикус высадил в саду у дома, надеясь, что он вырастет, превратится в большое дерево, коих вокруг росло много. Фикус оставался среди своих.

Там был другой мир. Наша жизнь опять менялась. Можно по-разному принимать эти изменения. Рядом жили наши самые родные люди. Радостью наполнялась квартира, когда все мы собирались за столом на воскресные семейные обеды. Мне нравились ответы внучки на звонки по работе: "Простите, но сегодня никак не могу, я нахожусь на семейном обеде".

Меня поражала активность Наденьки. За короткий срок она все покупки продуктов организовала через доставку из магазина рядом с нами. А их, магазинов, было множество. Я любил пройтись, выбрать что-нибудь вкусненькое для наших славных правнуков, купить цветы любимой.

В течение месяца ею было восстановлено наше право на медицинское обслуживание, а в январе я стоял уже на учёте в местном и краевом онкодиспансерах. Вся история моей болезни была переведена ею на русский язык, подкреплена дисками. В марте началось моё лечение. Всё изменилось, кроме её отношения ко мне. Её любовь согревала моё сердце. Я был не один!