глава Ванька-дурак. отрывок

     То ли прицельность со временем натрудилась, то ли случай, а только ванька Недум сразу в сени Дурёши метко угодил.
   — Митька, а ну к ноге, козлина ерклапая, ухи драть тебе будем! - с порога поприветствовал гость волшвенное присутствие и быстросникающим голосом прибавил: - А ни за что. Впрок...
   Избёнка была пуста. Ни бабушки Беды, ни Митьки с Лихоней, одна белёная печь как спятила - вся пыжилась и тужилась, будто б вот-вот и с грохотом лопнет, и страшно гудела. В её трубе заунывно завывал покаянный тропарь. Временами из топки выпархивали стайки булочек-шкатулочек, подозрительно похожих на разинутые крошечные гробики. Каждый раз выпечка жадно устремлялась в прорубное окошко и разлеталась кто куда по белу свету на запахи бед. Недум целеустремлённо пересёк горенку по направлению к кухоньке, попутно уворачиваясь от новой партии готовой продукции, и принялся сосредоточенно усердствовать на полке с утварью, куда Митька последний раз задевал "Азбуку" с Глагольцем. Нечаянно задетая локтём солонка вдруг соскочила на пол и как давай блохой по всей кухне метаться, без остановки причитая:
  — Ой, не к добру это... не к добру, не к добру...
   И при каждом подскоке нарочно вытряхивала добрую щепоть соли.
  — Да куда всё попрятали-то, - настойчиво сопя бормотал гость, не нашаривая книжищи на месте. - Дурёш, а где все? Ушли, записки не оставили...
   Ничего не ответила ему избушка, только пуще затряслась в ней печь да беспросветней завыл в трубе покаянный тропарь. Обстановка безпричинно сквозила общим неуютом. Уже не исходила от неё прежняя задушевность бабушкиных сказок, а стояла затхлая сырость картофельного погреба и прятались по углам нехорошие предчувствия. Из всех щелей задувала печаль. Даже от бытовой подписи "Мука" на берестяной кубышке веяло теперь зловещей двусмысленностью. 
   На дворе было не гостеприимней. Вцелом по усадьбе час был неровен, это касательно времени, и дни выдались  окаянные, что касалось погоды. Печально ныли небеса, принуждая воздух напряжённо мычать повсюду мотив "чёрный ворон, чтож ты вьёшься". Поперечка вышла из берегов, затопив окрест земель ветрами на многия вёрсты. Дул холодный Мудренец, полоща на Недуме белую рубаху и целыми лесами нагибая до земли вековые древеса. Из-под хмурых небес тяжким гулом давил на угодья поминальный звон. Среди медного воя мечась и стеная бесновалась изрытая колоколами тишина и тревожно парило высоко в небе неопознанное летающее лицо в чёрных покровах. Из-за вышины черт его было не разобрать. Буревестником нагнетало оно там медлительные круги, словно око того света или зрак небес, недобро взирая на постылые долы. Развевающиеся по обеим сторонам концы мрачного убора придавали лику сходство с Чёрным умыслом.
   Все признаки говорили о том, что Заумьевка на военном положении. Ни птички-сквернословки ни пропорхнёт, ни бичика-зверушки не прошнырнёт, местность непонятками заморочена. И спросить не у кого, что стряслось — ни души кругом, всё попряталось. Как быть, куда податься? Едина мудрость нисходила — брести куда глаза глядят, уповая, что тропинка-торопинка как раньше сама поднырнёт под ноги и её извивы понесут ходока куда надо и не надо. И поплёлся Недумушка без цели-направления, всецело удручась тысячекратною кручиной.
   Всяко складки складываются, да не складно всяки всякиваются.
   Ни долго и ни коротко, а физическим принципам вопреки — прямо вдруг, и шага не успев шагнуть, переочутился  Недум из одного места совсем в другом. Это как занести ногу через порог сельмага в Кочергино, а поставить её уже на рю Дарю в Париже, только ещё быстрее. На французском такой феномен предположительно зовётся "телепортасьён", что в переводе означает мгновенной прытью.
   Недум приободрился. "Не иначе проделки ляда нинакоего, - прикидывал он, озирая смену картин. - Его почерк". И края те же, да место ино. Занесло горемыку к самой да к кромке бескрайня поля хлебного, переходя которое всяк идущий ростом укрупняется. А хлебов взамен колосилось там испокон мелколюдье спелое-поспелое. Про поле то слыхивал он от двоицы из Чумиканского лесхоза, будучи с экскурсией в незаиканных нетях, есть, дескать, такое где-то за речкой-поперечкой, но самому довелось оказаться здесь впервые.
   В отличие от хмурого заполдня главной усадьбы тут царило кроткое безмолвие и ещё только-только начинало светать. В вёрстах это, поди, впятеро чем от Кочергина до Парижу подале будет. Над безбрежьем хлебов спелых аукались вины самовзятные, носясь из края в край низко, как ласточки перед ненастьем. Их перекрёстные пролёты катали по глянцевой поверхности волны тонкого стекольного перезвона, издававшегося чокающимися челами колосьбы.
   И узрел там Недум глагол ожидания в одну строку:
               
             СЕРЕДЬ ЛАЗУРЕЙ ПУТЬ НЕИМЯН СТЕЗЁЙ ВО СОЛНЦЫИ ЛЕЖАЛ.

   Он как есть на старославянском, словно застоявшийся, но действующий указатель, поджидал путников, покачиваясь над полем в сторону еле-еле розовеющего восхода. И лишь только был прочитан - тронулся с места и потёк вперёд извивающейся змейкой, туда куда указывал, пока буквина за буквиной всем составом не скрылся далеко-вдали за лоснящейся нивой.
   Приглашение, не иначе. Предприимчиво помешкав, Недум храбро пожал плечами да и шагнул по пояс в розовые полунамёки неизвестности. Безмолвие полей как рукой смахнуло. Всё вдруг озвучилось, ожило, взалкало. Со всех сторон потянулся к путнику оголодавший писк некормленных сердец, как единая мольба. Одна ото всех. И широко раздвигая злаки, пошествовал ванька чарез густоты хлебов голодных пред лицо зари незнаемыя, и потянулись за ним следы его.  Под шагами стонала тоска, словно Недум брёл по минированным игрушками-пищалками землям наступая на каждый потай, а то и на несколько зараз. "А что я могу, - оправдывался просебя он, продираясь сверхбосиком через жалобно цепляющиеся злаки и укрупняясь с каждым шагом в размерах, - У самого ни крошки за душой. Гол как сокол - рубаха да босолапти без носков."
   Как заповедано, мало-помалу вымахала из одинокой фигурки шагающего босяка белая громада и вознеслась над полем. Был Недумом, стал Недумищем. Далеко стало глаз хватать, а полю ни конца, ни краю. Позади путь длинён, впереди путь далёк, а на предел ни намёка. И шаг широк, и ноги йдут, а чудилось - всё на месте топчется. То ли не пропускало его непокорное раздолье, то ль не отпускало.
   — Поломалось, говоришь, Поле Русское. Погоди-погоди, сейчас Торопинка объявится, живо починишься, препон негаданный, - приговаривал Недум, стращая дорогой напасть, но лукавил. Повстречать самодвижущуюся стёжку-дорожку он уже, понятно, не чаял и пробавлялся по полям на своих двоих.
   Чем дольше к заре, тем дальше отодвигалась она, будто и не восход вовсе, а закат. С её отдалением всё пуще сгущалось затерменье, а с ним сама собой занялась у Недума на плечах его головушка, дабы дорогу освещать. И разгоралась всё жарче по мере того, как становилось непроглядней вокруг, покуда не воссияла  в кромешном сущеве единственным яро-светочем. А и свет от нея не простой, а измурьяновый. А под светом тем проступили всюду неподвзорные взгляду очному волохов шуршенья, заистрились вовсю Ысяки да Ыыхи с Ытями. А с ними и передольицы непричёмные, сами кукильки клепшат, чули мули выть аят. Покамест Недум атомной головушкой невидаль подсвечивал да дивам давался, поле-то и того, оборвалось, как в этих краях и заведено было, враз, без предпосылок.
   — Сразу испугалось! - подытожил Недум приподнято, и едва такой замахнулся, чтобы себя по оному случаю кулаком в грудь молодецки вдарить, мол дорогу осилит идущий, как из отдалённого да переду, из самого да ниоткуда как наготове глас стократный:
   — Вот и ты!..
   И хоть некому вокруг ни уст разомкнуть, ни слова молвить, а слыхать его аки Царь-колокол над вечным покоем. Нива как повеленьем поперхнулась, заткнулась всею бескрайностью, сообща помалкивает.
   — А мы ждём-пождём!.. - ещё ближе прозвучал дозорный глас, издалёка, видать, поспешая. Хлеба будто спудом к земле прибило. Полегли-лежат как причёсаные, жмутся смирнёхонькие былинка к былинке, колосок к колоску. Светояр тож как взял замах, так с отведённой рукой и замер. Постаивает не шелохнётся, по спине мурашки, с опаской глазьями поводит - мало ли. А сам смекает: "Никого нет, а слышно. И в справочную не звони - тот самый Сказко, бесплотный глас. Боле некому."
   — Вот и ты... - в третий раз грянула было заждавшаяся радость совсем близко, да оборвалась как подбитая, а за ней стык в стык громовой вздох очугУневшегося разочарованья. - Один...
   Самого не видать, а явствуется, как прямовзглядом насквозь зрит, в свет-очах хоругвь нерлится. Cтало воздуху вдруг мало, Недум заметался, заметался пронзённый укоризной.
   — Так это... - указал он рукою назад и обернулся чтобы... чтобы...
   Солнцеголовый дуралей хотел в оправдание сослаться на книжного Глагольца из "Азбуки", прямо наставлявшего не чикаться с человечеством (с оговоркой, что сам-то он, Недум, сразу заподозрил, что это какая-то фигня нездоровая), а там «шиш ночевал»! Никакой Заумьевки нигде, одно чисто-поле ясное да лаковая темь со шкатулок холуйских мастериц везде. И только за ними, где-то там далеко-далеко, на самых задах, в багряной подсветке заката дремучий мегастой, отчая Мужикань, как хлеб-соль держащая готовую свернуться скатерть-самобранку со впалой ендовочкой, в которой дотлевал родимый Светел-град, сложенный будто из горячих угольев расстающихся с печным жаром, готовясь навеки обратиться в отзол. Тихо тянулись оттуда разрозненные вереницы горячих следов, которыми простофиля когда-то припетлял в эти места да по прежнему размечали жаркую стезю две белевших заставы — обветшалая "Спасская" да "Ильича" поновей. И всё, из того что раньше было. Ни тебе Заумьевки, ни лесочку-кудесочку, в котором она стояла, ни бережку, где рос этот лес, ни Поперечки, где ветр тёк заместо вод, ни права, ни лева, ничего.
   Ванька стоял как дурак в круге света. Глядя на следы невиданных людей, золотившиеся от заставы к заставе и теряющиеся в полях, он вдруг явственно осознал, что оба этих прохиндея, Глаголец с Митькой напару бессовестно обвели его, доверчивого дурачину, вокруг пальца, облапошили, и он, вместо того чтобы сразу шагнуть заре навстречу, застрял в лукавых показухах пустоцветной Заумьевки. Подумалось, как довольный бес труда сейчас наверняка бы вкрадчиво шепнул в самое ухо: "Что, пенёк, опять лопухнулся." Только и оставалось, что беспомощно руками всплеснуть.
   — Быть тебе за это Последней Заставой! - всего то и пророкотал во мраке грозный ответ. Следом стрела-умна, перья легки, ринулась в цель...
   И охрусталился сражённый Недум во цвете лет, забелел новою твердыней, застыв навеки на дальнем краю того поля хлебного. Голова только не погасла.
   Заметь, я это не придумал, это на самом деле так. А не веришь, поди да сам посмотри, он и сейчас там стоит, лучится маяком во все стороны - не плутайте люди добрые, приходите кто хотите. Не верит, главное, а если я сам видел.