похороны удачи

Прошло четыре года.

Дистанция сожрала эмоции. Математика выжгла нервы, оставив вместо них оптоволокно, по которому передавались только сухие расчеты: эквити, фолд-эквити, шансы банка, блеф-кетчи. Он превратился в машину, в монолит. График его профита больше не был кардиограммой инфарктника — он превратился во фрактал, медленно, но неумолимо ползущий вверх.

А потом он оказался в офлайне.

Крупная серия. Звон фишек, запах дорогого парфюма, смешанный с дешевым потом, и густое, почти осязаемое электричество чужих надежд.

Он сидел за столом и смотрел на них. На новое мясо. На молодняк и старых лудоманов, которые так ничему и не научились.

Они были настоящими сектантами. Их религия была жалкой, а ритуалы — абсурдными:

* Один постоянно крутил в пальцах «счастливый» кард-протектор в виде серебряного клевера.
* Второй после каждого переезда бормотал о том, что «сегодня не его день» и «надо просто переждать черную полосу».
* Третий, пацан в толстовке, рассказывал соседу, как вчера поймал «магический апстрик» и как удача буквально вела его за руку до финалки.

Он смотрел на них, как патологоанатом смотрит на людей, верящих в целебную силу подорожника при открытом переломе.

И тут он увидел **её**.

Она стояла прямо за спиной того самого пацана в толстовке. Всё та же лживая, аморальная ****ь. На ней было платье, которое казалось дорогим только издалека, а вблизи зияло дешевыми стразами. Она нежно массировала пацану плечи, шептала ему на ухо какую-то сладкую ***ню про то, что сейчас самое время вколлить по третьей паре, ведь «он чувствует стол».

Пацан вколлил. Доехал раннер-раннер стрит. Стол ахнул, пацан победно вскинул кулак, а она бросила на героя взгляд.

В этом взгляде был вызов. Она помнила его. Она помнила, как он вышвырнул её из своей головы. Она ждала реакции — злости, зависти, тильта. Ждала, что он сейчас скрипнет зубами от несправедливости, ведь пацан сыграл как полный уебан и забрал банк.

Но внутри героя не дрогнуло вообще ничего. Ни-че-го.

> Самое жесткое расставание — это не когда ты разбиваешь посуду. Не когда ты пишешь гневные сообщения в три ночи. Не когда ты ненавидишь. Ненависть — это тоже форма привязанности. Она жрет твою энергию, она доказывает, что объект тебе небезразличен.

Самое жесткое расставание — это когда тебе становится абсолютно похуй.

Он смотрел на неё и больше не видел ни демона, ни мстительную суку, ни мистическую сущность. Он видел пластиковый манекен. Дешевку из витрины закрывшегося магазина. Иллюзию, которую эти идиоты сами надували своей верой, как резиновый шарик.

Она попыталась подойти к нему, когда он сбросил мусор на префлопе. Склонилась над его ухом, дохнула запахом легких денег и чужого отчаяния.

— Скучно играешь, — прошептала она. — Никакой искры.

Он даже не повернул головы. Он просто записал в уме нотс на пацана в толстовке: *«Телефонит с мусором, верит в доезды, переплачивает на ривере»*.

— Эй, — она попыталась заслонить собой фишки в центре стола. — Я с тобой разговариваю.

Для него она стала просто белым шумом. Как гул кондиционера. Как шелест карт, которые дилер тасует перед новой раздачей. В математическом мире, где он теперь жил, её просто не существовало. Она была статистической флуктуацией, которая на бесконечной дистанции растворялась в нуле.

Она поняла это. Её плечи опустились, дешевый блеск в глазах потух. В его абсолютном, кристально чистом похуизме не было за что зацепиться. Он не отрицал её — он её **игнорировал**, как игнорируют песчинку на ботинке.

Она медленно отступила от его кресла и вернулась к сектантам. К тем, кто всё ещё готов был приносить ей в жертву свои банкроллы, свои нервы и свои жизни, молясь пластиковому идолу.

А он поправил очки, проверил стек и приготовился к следующей раздаче. Похороны прошли тихо, без речей и венков. Просто в какой-то момент мертвец перестал вонять, и о нем забыли навсегда.