Натюрморт

 Полина Аркадьевна сидела за столом, смотрела на натюрморт, стоящий на том же столе, и пыталась уловить игру тени на зелёном яблоке. Перед ней лежал всё ещё чистый лист бумаги формата А4, карандаш и ластик. Да, она не была профессиональным художником и потому часто поправляла нарисованное. Сегодня она никак не решалась нанести на бумагу первый штрих. Брала карандаш в руки, грызла его торец, а потом снова клала на место. Рука тряслась, будто её раскачивало ветром, и никак не хотела приближаться к листу.
 Каждый день она садилась за стол, рисовала нехитрые натюрморты или дерево за окном, а под ним детские фигурки, потом раскрашивала рисунки акварелью и складывала их аккуратно в папочку, чтобы когда-нибудь, когда будет время, выбрать самый удачный сюжет и начать рисовать Картину. О чём будет эта картина, она ещё не знала, но знала, что в ней должно быть то, о чём она не умела сказать, что жило в её снах.
 Сны Полине Аркадьевне снились еженощно. Некоторые из них даже были интересными: вот, например, - заулыбалась она – вчера опять приснился сон про фуфыку. Фуфыка на этот раз была наряжена в платье цвета спелого манго и танцевала, смешно задирая колени к самой груди, повернув голову к плечу.
 - Раз-два-три-четыре, раз-два-три-четыре…
 Сама Полина Аркадьевна не любила танцевать, но сейчас, поднялась из-за стола, встала перед зеркалом, повернула голову к плечу и начала задирать колени. Получалось не очень красиво.
  - А, ладно, - села она опять перед натюрмортом, - не получилось из меня танцовщицы.
 У Полины Аркадьевны в гардеробе висели два платья – голубое и розовое. Голубое она надевала по нечётным дням, а розовое по чётным. Голубое быстрее изнашивалось, потому что нечётных дней в году было больше. Праздничного платья в гардеробе не было, потому что Полина Аркадьевна считала праздники докучливой суетой. - Мой праздник работа! - Говорила она, не глядя в глаза собеседнику, и оттого казалось, что она говорит неправду. Нет, когда-то она ждала праздник, как ждут дня рождения дети, но год шел за годом, дни проходили размеренной чередой, папа умер, а мама превратилась в ворчливую надоедливую старуху, бывшие подруги... да что о них говорить? Вот и работа ушла в прошлое, а после неё осталось неизрасходованное желание делать что-то полезное. А что полезного могла делать Полина Аркадьевна?
 Комната, в которой она жила, была с балконом. Перед балконом рос высокий куст сирени, за сиренью раскинуло ветви дерево, а за деревом находилась детская площадка. Зимой она стояла сиротливо, а летом звенела голосами. Днём с детской площадки доносились крики и смех, а ночью раздавались чьи-то размеренные шаги и глубокие вдохи. Иногда в них чувствовалось облегчение, иногда прослеживалась чья-то тяжёлая доля.
  - Кто там дышит под окном? – спрашивала себя Полина Аркадьевна. – Ну, конечно же, Фуфыка, - отвечала она сама себе. Откуда взялось это имечко, она не знала, просто так вступило в голову, когда первый раз услышала «Фах!». Той ночью, осторожно приоткрыв балконную дверь, она пристально всмотрелась в пятна густой тени, спрятавшейся в ветвях сиреневого куста, и уловила слабое шевеление, будто бы кто-то повернулся на правый бок во сне. И послышалось: «Фах!».
 С тех самых пор, ложась спать, Полина Аркадьевна складывала в рупор пальцы ладони и в щель приоткрытой балконной двери громким шепотом вещала:
 «Спокойной ночи, Фуфыка!»
 Взамен та посылала ей радужные сны…