Айвен Роман и Джей Гэтсби

(из цикла «незакрытые гештальты»)

Ночь. Кабинет профессора Айвена Романа пахнет табаком, старым деревом и чем-то ещё — тем, что не имеет названия, но появляется всегда перед приходом гостя.
За окном — ни луны, ни фонарей. Только мгла.
Айвен сидит в своём кресле, положив ноги на пуф. На столе дымится кружка с чёрным кофе — третьей за вечер. Сова на камине — перламутровая, с пустыми глазами — молчит. Всегда молчит.
Профессор ждёт.
Не потому, что знает, кто придёт. А потому, что в этом доме ночи принадлежат не ему.
Треск.
Воздух пахнет озоном — резко, как после грозы, хотя дождя не было.
Кресло напротив — тяжёлое, кожаное, с высокой спинкой — продавливается. Кто-то садится.
Айвен не поворачивается. Смотрит на пламя свечи.
— Вы не заказывали виски? — голос низкий, чуть надтреснутый. Слишком гладкий, чтобы быть настоящим.
— Я не пью с гостями, — отвечает профессор. — Только до их прихода.
— Разумно.
Тишина. Потом щелчок зажигалки — гость закуривает. Сигарета дорогая, с ментолом. В кабинете раньше такими не пахло.
Айвен наконец поворачивает голову.
В кресле сидит молодой человек. Смокинг, белая рубашка, розовый галстук — дорогой, но повязанный так, будто хозяин привык, чтобы это делали за него. Волосы зачёсаны назад, лицо загорелое — слишком загорелое для этого времени года.
Глаза — светлые, почти прозрачные. В них нет ни усталости, ни страха. Только одна эмоция, которую Айвен научился распознавать за двадцать лет практики.

Отчаяние, которое научилось улыбаться.
— Джей Гэтсби, — говорит профессор. Не спрашивает. Констатирует.
— Вы меня знаете, — гость улыбается. Улыбка отрепетирована до миллиметра. — Впрочем, вы знаете всех, кто садится в это кресло?
— Не всех. Только тех, кто умер с вопросом в зубах.
Улыбка гаснет.
Гэтсби отводит взгляд. Смотрит на сову. Сова смотрит в ответ. Глаза у неё пустые — но кажется, она видит больше, чем два человека в этой комнате.
— Я слышал, вы помогаете закрывать... — он запинается, — ...незакрытое.
— Нет, — Айвен качает головой. — Я не помогаю закрывать. Я помогаю смотреть. Без бинтов. Без анестезии.
— Разве не одно и то же?
— Нет. Закрывают врачи. Я — патологоанатом душ. Вскрываю и показываю, отчего умерло. Лечить поздно. Понять — никогда не поздно.
Гэтсби медленно кивает. Достаёт сигарету изо рта — пальцы не дрожат. Слишком не дрожат.
— Хорошо. Тогда смотрите.
Он откидывается на спинку кресла.
— Я построил дом напротив её дома. Каждую ночь я смотрел на зелёный свет на её причале. Пять лет, профессор. Пять лет я верил, что если разбогатею, если куплю особняк, если буду закатывать вечеринки так, что о них будут говорить в Нью-Йорке, — она войдёт в мою жизнь и останется навсегда.
— Она вошла?
— Вошла. — Гэтсби усмехается. Это невесёлая усмешка. — Приехала дождливым вечером. Я намочил волосы, чтобы выглядеть естественно. Можете себе представить? Я, Джей Гэтсби, миллионер, контрабандист, человек, который покупал полицейских, как сигареты, — я стоял под дождём, чтобы она подумала, что я не ждал.
— Ждали?
— Все пять лет. Каждую минуту.
— И что она сказала, когда вошла?
Гэтсби молчит. Сигарета догорает до фильтра. Он не замечает.
— Она сказала: «Твой дом красивый, Джей». Не «я скучала». Не «прости, что вышла за другого». «Твой дом красивый».
— И вы подумали...
— Я подумал: она права. Дом красивый. Рубашки из Индии. Машина жёлтая, как лимон. Всё красивое. Кроме меня. Меня она не увидела. Увидела декорации.
Айвен затягивается трубкой. Дым плывёт к потолку, где тень от совы похожа на часы без стрелок.
— Зачем вы пришли, Гэтсби? Вы умерли в 1925-м. Почти сто лет прошло. Чего вы хотите?
— Я хочу знать, — гость подаётся вперёд, — был ли хоть один шанс? Если бы я сказал ей правду про бутлегерство, про Мейера Вольфшима, про то, что я не из Оксфорда... Если бы я просто сказал: «Дейзи, я Джеймс Гетц, сын фермера»... Она бы осталась?
— Вы знаете ответ.
— Знаю. — Гэтсби кривит губы. — Нет. Не осталась бы. Она ушла бы быстрее, чем в тот вечер в отеле Plaza. Потому что Дейзи Бьюкенен выходит замуж только за фамилию. Моя фамилия была слишком короткой.
— Тогда в чём ваш незакрытый гештальт?
— В том, что я всё равно хочу её увидеть. — Голос ломается. Впервые. — Я знаю, что она дрянь. Знаю, что она убила Мёртл и списала на меня. Знаю, что не пришла на похороны. Но, профессор... — он сглатывает, — ...когда она вошла в мою спальню в тот дождливый вечер... на ней было белое платье. И она пахла сиренью. Я готов был отдать всё, чтобы этот вечер не кончался. Никогда.
— Он кончился, — сухо говорит Айвен. — Как и все вечера. Как и вы.
— Поэтому я здесь. — Гэтсби выпрямляется. Глаза сухие. — Скажите мне что-нибудь. Что угодно. Только не говорите, что я зря старался. Я не выдержу.
Айвен долго молчит. Стучит пальцем по подлокотнику. Раз, другой, третий.
Сова на камине чуть поворачивает голову. Пламя свечи мигает.

— Ладно, — профессор ставит трубку на стол. Голос становится тише, будто он говорит сам с собой. — Слушайте, Гэтсби.
Вы знали, что зелёный свет — это не Дейзи? Это бакен. Его поставили, чтобы корабли не сели на мель. Вы пять лет смотрели на навигационный знак и называли это любовью.
Она выбрала Тома не потому, что он богаче. Он беднее. Она выбрала его, потому что он никогда не старался. А вы старались каждую секунду. Сменили имя, сменили голос, купили особняк напротив, заливали шампанское в чужие рты, только чтобы кто-то сказал: «Гэтсби — это что-то». Это и есть настоящая пошлость — не деньги. Пошлость — это потные ладони перед людьми, которым плевать.
Вы никогда не узнаете, что было бы, если бы вы остались Джеймсом Гетцем. Может быть, кто-то полюбил бы мальчика из Северной Дакоты. Может быть, нет. Может быть, этот кто-то сидит сейчас где-нибудь в Миннесоте и думает: «Куда пропал тот рыжий парень, который улыбался, как дурак?» Но вы не узнаете. Этот вопрос останется в ванне вместе с вашей кровью.
— Я умер не в ванне, — тихо говорит Гэтсби. — В бассейне.
— Неважно. Вода везде одинаковая.
Профессор зажигает потухшую трубку.
— Вы построили империю из песка. Прилив пришёл. Печально, но красиво. С этим можно жить. С ложью — нельзя. А вы врали себе пять лет, что всё это ради неё. Это было ради того, чтобы зеркала в вашем доме не показывали фермера.
Гэтсби молчит. Опускает голову. Пальцы сцеплены в замок.
— Значит, я просто устал зря?
— Не зря. Вы хотя бы задали себе вопрос. А они — нет. Дейзи умрёт старой женщиной в Женеве, в окружении жемчугов и воспоминаний о том, как она была красива. Она никогда не спросит себя, была ли она счастлива. Потому что боится ответа. Вы спросили. Ответили. И пришли сюда, чтобы я подтвердил: да, это был провал. Но ваш провал, Гэтсби. Не чужой.
Он поднимает глаза.
— Это должно меня утешить?
— Нет. Это должно вас оставить в покое. Вы не получите Дейзи. Не получите прощения. Не получите второго шанса. Но вы перестали врать себе, что зелёный свет — это надежда. Это просто лампочка. Красивая. Тусклая.
Айвен откидывается на спинку.
— Жить с этим знанием — вот ваш гештальт. Не закрыть. Сдвинуть с мёртвой точки.
Гэтсби смотрит на свои руки. На них нет колец. Никогда не было.
— И что мне теперь делать?
— Ничего. Вы уже сто лет как мёртвый. Но вы здесь. В моём кабинете. В кресле, которое помнит всех. Садитесь в него ещё раз. Завтра. И послезавтра. Каждый раз, когда захотите спросить: «А если бы я...» — ответ будет один: никогда не узнаешь. И это нормально. Нормально не знать. Ненормально — притворяться, что знаешь.
Гэтсби медленно встаёт.
Он больше не кажется красивым. Смокинг висит мешком, розовый галстук съехал набок. Под глазами — тени, которых не было минуту назад.
— Передайте Нику... — начинает он.
— Он и так знает, — перебивает Айвен. — Ник единственный, кто пришёл на ваши похороны. Не портите ему память последней просьбой. Он и так вас помнит. Слишком хорошо. Для него это был самый грустный летний роман. Но он не жалеет. Не надо и вам.
Гэтсби кивает.
Поворачивается к сове.
Сова смотрит.
Воздух начинает звенеть.
Сначала тихо — как комар в банке. Потом громче. Пахнет озоном — резко, до тошноты. Пламя свечи гаснет. В темноте только пустые глаза совы — они светятся перламутром.
— Прощайте, профессор, — говорит Гэтсби. И добавляет тише: — Меня зовут Джеймс. Джеймс Гетц.
Он улыбается. В первый раз по-настоящему. Без надрыва. Просто мальчишка из Северной Дакоты, который сбежал из дома и заблудился по дороге.
Дымка. Наэлектризованная, густая.
Фигура мерцает — смокинг исчезает, остаётся грубая куртка и веснушки на носу.
Он исчезает.
Не в дымке. Не во вспышке. Просто перестаёт быть.
В кресле остаётся зелёное пёрышко — маленькое, выцветшее, с причала, которого больше нет.
Айвен сидит в темноте. Щёлкает зажигалкой. Трубка разгорается — тусклый огонёк освещает его лицо. Ему под шестьдесят, но глаза старше. Гораздо старше.
Он встаёт, подходит к креслу, берёт пёрышко. Крутит в пальцах.
— Двадцать седьмой, — говорит сове. — Гэтсби, Джей. Незакрытый гештальт класса «иллюзия». Сдвинулся на ноль целых три десятых.
Сова молчит.
Профессор открывает ящик стола — там таких пёрышек уже двенадцать. Зелёных, синих, красных, одно совершенно белое. Кладёт тринадцатое.
Закрывает ящик.
Наливает кофе. Пьёт. Смотрит в окно — там по-прежнему ни огня.
— Завтра другой, — говорит он пустоте.
Никто не отвечает.
Айвен зажигает новую свечу.
Садится в кресло.
Ждёт.

Конец эпизода.



Образ Джей Гэтсби создан Фрэнсис Скотт Фицджеральдом, является общим достоянием литературы и искусства. В данном эпизоде представлена авторская интерпретация — своего рода квантовое отражение персонажа и профессора, ищущих ответы на вечные вопросы в новой реальности. Визуальные образы к произведению созданы при помощи ИИ.