Дороги, которые с нами

• Разбираю старую печь кирпич за кирпичом. Печь старая и своя. Много лет согревала, кормила и поила. И кирпич за кирпичом потекли мысли. Всё стареет, всему своё время. Стареют дом и печь, которые построил своими руками. Да и ты стареешь. И память начинает вытаскивать одно за другим то, что было за пеленой годов.
Странно устроен мозг у человека, один кирпич, другой кирпич, и тут снова другое воспоминание.
Молодость, друзья детства, знакомые, те, которых трудно забыть.
И тут как перед глазами самый настоящий народный учитель, который провожал своих учеников.
Помню удивление.
Нет, удивило не то, что учитель провожал учеников.
Многие провожают: и родители, и дети.
А вот учителя, который в выходной день просто провожал своих учеников и не куда-то на олимпиаду или на соревнование, нет, просто домой, на каникулы.
И помню, была мысль:
— Повезло же им.
Следом:
— Мне бы тогда такого учителя. Да не суждено было и поздно.
—
 Разбираю печь и начинаю вспоминать школьных учителей.
А был ли у меня такой учитель?
Настало время вынуть тот самый  кирпич.


Один, другой, третий, и думаю, да были преподаватели, не хуже и не лучше, чем другие.
Неожиданно в памяти всплывает Василий Ионович Данилов. Учитель рисования.
Передвижники. Был сам увлечен ими, и нас шалопаев-шалопутов увлек, что мы, разинув рты, слушали его, хотя это был не рассказ о героях, мушкетерах, пиратах.
Помню, рассказывал про Репина, кровь на руке его супруги, когда она поранилась, и начал он писать её кровь, а картина про Грозного. И как они искали глаза. Для нас, мальчишек, это было совершенно непонятно. Что за глаза такие? У всех они есть. Возьми любого — нос, два ухи, глаза, рот.
Иногда ходили куда–то, сейчас бы назвали пленэр, ну тогда просто ходили и смотрели.
И всегда туда, где учитель выбирал сухое дерево.
— Рисуйте.
Рядом красота и цветущее,  благоухающее, и цветное, но мы сухое?!
Но почему сухое?
 Помню, дерево всегда выбирал, скрученное, всё в узелках, неправильное, кривое.
Некрасивое совсем, на наш взгляд, но рисуй, и главное, ничего не объяснял, и все это потом, свет, тени, и ветки и форма, и постепенно в этом сухом дереве начинало проступать что-то такое, чего мы раньше не замечали.
Вот, показывает нам на дорогу и спрашивает, какой цвет у дороги. Ну какой цвет может быть у грунтовой дороги разбитой, и в колеях, и в грязи.
И мы:
— Серая.
— Чёрная.
— Грязная.

А он:
— Смотрите, какой цвет.
Ну если учитель спрашивает, значит, что-то должно быть, и мы долго глазели, нет, грязь, и серая, ну местами черная. И так каждый раз, но помню, что это было вечером и солнце садилось.
И он снова спрашивает:
— Какой цвет?
Но мы-то уже научены. Не спешим.
— Серый?
— Чёрный?
А сами смотрим.
Постепенно кто-то говорит:
— Красный.
— Нет, малиновый.
А кто-то:
— Багровый.
И ведь увидели же цвет дороги — обычной, просёлочной, деревенской.
Багровая деревенская дорога!
Помню, Шура рисует у окна. И что-то рисует, то, что за окном. Учитель попросил.
Шура всё время что-то исправляет. И всё время бормочет:
— Не то. Не то...
Тогда было непонятно, что тут не то. Вот за окном дерево и дерево. И что тут рисовать-то?
Но это теперь-то мне понятно. Всё менялось: и свет, и тени.
Что интересно, не помню, чтобы он нас чему-то специально учил.
Просто рассказывал.
Просто показывал.