Авантюра

В уездном городе N, где мостовые помнили ещё шаги предводителя дворянства, а вывески «Главрыба» соперничали по яркости с закатами, проживал гражданин Ипполит Прудников.
Человек это был тонкой душевной организации, не обременённый излишними капиталами, но обладавший грандиозным лбом и неограниченным запасом свободного времени.

Жизнь в коммунальной квартире № 16 текла согласно законам природы и бытовых неурядиц.
Каждое утро начиналось с того, что гражданка Кузьмина упрекала инвалида Петрова в краже конфорок.
Ипполит Прудников в эти минуты обычно пил жидкий чай и предавался созерцанию. Накануне в трамвае он нашёл помятый листок, где типографским шрифтом были отпечатаны жемчужины восточной мудрости. Листок этот стал его компасом в бушующем море нескончаемого быта.
«Уступай дорогу дуракам и сумасшедшим», — тихо прошептал Прудников, когда в коридоре загремел таз.
Он аккуратно обошёл бушующего инвалида, который в этот момент как раз пытался доказать, что «женщина захочет — сквозь скалу пройдёт», имея в виду напор соседки в направлении кухонной плиты.

Прудников вышел на улицу. Город N дышал весной.
Ипполит шёл, преисполненный достоинства.
На углу Малого переулка его попытался зацепить плечом местный хулиган по кличке Митька.
Прудников не дрогнул. Он вспомнил один из пунктов своего кодекса: «Не бойся немного согнуться, прямее выпрямишься».
Изящно наклонился, пропуская Митьку в лужу, и пошёл дальше.
Тот только крякнул от удивления — восточная философия сработала.

Идея родилась мгновенно. Если есть правила, то почему бы не продать их местному комитету по ликвидации безграмотности?
В кабинете председателя, товарища Махоркина, пахло сургучом и дешёвым табаком. Тот сидел за столом, заваленным жалобами, и вид имел совершенно библейский в своей тоске.
— Товарищ Махоркин, — начал Прудников с порога, приняв позу благородного журавля. — Вы тонете в текучке. Ваша канцелярская карусель крутится вхолостую. А между тем, на Востоке давно известно: «Быстро — это медленно, но без перерывов».

Махоркин поднял на него воспалённые глаза:
— Чего? Какой Восток? У меня водопровод в пятом доме лопнул.
— Вот именно! — подхватил Ипполит, присаживаясь на край стола. — Вы суетитесь. А философия учит нас: «Если проблему можно решить, то не стоит о ней беспокоиться, если её решить нельзя, то беспокоиться о ней бесполезно». Зачем нервничать из-за труб? Если они текут, значит, такова их природа. «Глубокие реки неслышно текут», товарищ Махоркин. Давайте лучше откроем курсы психологической разгрузки. Назовём это... ну, скажем, лекторий по обмену опытом с угнетёнными самураями.

Махоркин почесал затылок. Мысль о том, что о трубах можно официально не беспокоиться, показалась ему архи-важной.
— А... инструкция сверху есть? — спросил он слабеющим голосом.
— «Кто сильно желает подняться наверх, тот придумает лестницу»! — патетически воскликнул Прудников. — Подумав — решайся, а решившись — не думай! Организуем широкое собрание. С докладом. С чаем.
Кстати, «холодный чай и холодный рис терпимы, но холодный взгляд и холодное слово — невыносимы». Так что взгляд у вас должен быть ласковый, умиротворённый.
Через час сделка была скреплена.
Прудников получил мандат с круглой печатью и аванс в размере двенадцати рублей.

Субботний вечер в клубе собрал всю элиту коммунальных квартир и окрестных переулков. Пришёл даже дворник Герасим с огромной ржавой лопатой.
На вопрос, зачем ему этот инструмент в помещении, он солидно ответил, цитируя вывешенный на стене плакат:
— Так тут у вас написано: «Даже если меч понадобится один раз в жизни, носить его нужно всегда». Вот я и принёс. Заодно после лекции замки на складе проверю.
Лекция шла с колоссальным успехом.
Прудников, облачённый в старый шёлковый халат своей тётушки, расшитый драконами, вещал с трибуны:
— Граждане! Обратите внимание на семейный сектор. «Муж с женой должны быть подобны руке и глазам: когда руке больно — глаза плачут, а когда глаза плачут — руки вытирают слёзы».
А что мы видим у супругов Гвоздичкиных из девятой квартиры? Когда мужу больно, его вторая половина бежит на улицу, нарушая баланс природы!
Гражданин тихонько толкнул жену в бок, но та лишь прошипела: «В улыбающееся лицо стрелу не пускают», и натянуто улыбнулась лектору.

Всё шло прекрасно, пока Прудников не дошёл до очередного пункта: «Кто пьёт, тот не знает о вреде вина; кто не пьёт, тот не знает о его пользе».
Тут с дальнего ряда поднялся слесарь Ботинкин, человек сугубо практического ума и тяжёлого кулака.
— Это как же понимать, товарищ докладчик? — глухо спросил он. — Выходит, ежели я с утра употребил, так я, извиняюсь, на пути к истине? Или мне, наоборот, воздерживаться? Вы нам конкретно скажите: наливать или погодить?

Зал зашумел. Тема была деликатная. Дворник угрожающе перехватил свой «меч». Председатель  на трибуне занервничал.
Прудников понял, что теряет аудиторию. Ему нужно было срочно выдать что-то монументальное. Он поднял руку:
— Товарищи! Вспомните! «В десять лет — чудо, в двадцать — гений, а после тридцати — обыкновенный человек». Нам ли, людям, спорить о таких мелочах? Главное — гармония! «В дом, где смеются, приходит счастье»!
— Ага! — закричала Гвоздичкина. — Счастье у него приходит! А то, что у нас примус коптит на всю кухню — это тоже для смеха?
«Красивые цветы хороших плодов не приносят»! Разоделся в халат, иродова душа, а у самого за комнату три месяца не плачено!

Атмосфера накалилась до предела. Кто-то запустил в президиум недоеденным пирожком с ливером.
Прудников, помня, что «победа достаётся тому, кто вытерпит на полчаса больше», попытался было укрыться за кафедрой.
Однако, трезво оценив шансы и заметив, как дворник примеривается своим «мечом» к люстре, решил применить правило: «Не задерживай уходящего».
Он тихонько выскользнул через боковую дверь в сад.

Ночь была тихая, звёздная.
Ипполит сидел на скамейке в сквере, кутаясь в драконий халат.
Карманы его были пусты, мандат порван, а аванс уже ушёл на дешёвый чай.
Но на душе у него было удивительно светло.
Он посмотрел на бледный диск луны, поднимающийся над городом, вспомнил пройденный путь и философски улыбнулся.
Деньги — вещь приходящая.
В конце концов, «никто не спотыкается, лёжа в постели».
А он, по крайней мере, попытался идти.