Тыквенное поле

Глава 1. Рассвет

Когда у меня дома по всем диванам и шкафам были рассованы сотни тысяч советских рублей, я уже понимал: всё понеслось слишком быстро.
А начиналось всё обычно и скучно. С совхоза.
Выпускники советских вузов были обязаны отработать три года по распределению там, куда пошлёт государство. Чаще всего — в глухое захолустье, куда добровольно никто не ехал.
Именно туда я и попал после ветеринарного факультета кишинёвского вуза.
Город назывался Кагул. Самый юг Молдавии, граница СССР по реке Прут. Пограничная зона. Въезд в город — только по пропускам.
 Меня распределили в совхоз-миллионер «Правда», на должность главного ветеринарного врача.
На дворе 1987 год. В паспорте — 22 года. 
Ещё вчера меня опекали родители и преподаватели, а сегодня я — главный специалист огромного хозяйства с сотней людей в подчинении.
Совхоз владел тремя фермами: молочной, свинофермой и овцефермой. На каждой — сотни животных. При каждой — десятки людей. И над всем этим — я, двадцатидвухлетний недотепа. Без опыта, без знаний, без малейшего представления о самостоятельной жизни.
Что я не тяну — понял сразу. И крепко задумался.
Кроме административной работы, я должен был лечить животных. Тут я вспомнил про своего предшественника —
 бывшего главврача, которого «смыло» перестройкой на досрочную пенсию. Уже тогда я умел принимать решения вопреки гонору. И это сильно помогло мне в дальнейшей жизни.
Старого врача я нашёл на берегу озера, с удочкой в руках. Присел рядом, закинул свою удочку и начал этот долгий и нелёгкий разговор.
Я понимал: он обижен на систему. На то, что его, опытного врача, выбросили с места, к которому он шёл десятилетиями. А на его месте теперь сидит зелёный юнец. В душе он должен был желать мне провала.
Поэтому я начал честно. Сказал, что понимаю — не тяну эту должность. Что оказался здесь случайно, из-за новых ветров в стране. Что не виноват в его беде и, если бы мог, вернул бы его обратно.
А потом предложил ему пойти ко мне работать. Сказал: начальником я буду только на бумаге. На деле — буду у него учиться.
Он молчал весь разговор. Но в конце я увидел, как он оттаивает. 
— Зарплату хорошую дашь? — спросил он. 
— Конечно, — ответил я с улыбкой. 
И мы пожали друг другу руки.
Так я стал начальником, который учится у своего подчинённого.
Наука от старого доктора 
А учителем он был невероятным. Помимо огромного опыта в ветеринарии, он открыл мне тысячи нюансов, необходимых руководителю.
Например, как забить здорового бычка, если какому-то нужному человеку срочно нужно свежее мясо. Решалось всё просто — шариком от подшипника. Он тихо подходил к бычку и опускал шарик ему прямо в ухо. Через пять минут бычок начинал реветь, биться, падать на землю. Встревоженные работники посылали за мной. Я делал «осмотр» с глубокомысленным видом и выносил вердикт: дорезать. Нужный человек получал свои пару килограмм мяса, остальная туша шла на реализацию.
Нужные люди и столетнее вино 
Нужные люди. Оказалось, в СССР того времени всё держалось именно на них. Твои успехи и неудачи зависели от знакомств.
Старый доктор познакомил меня с начальником погранзаставы. А через него — и через охоту в запретной пограничной полосе — с другими нужными людьми. Раз в несколько недель в нетронутой полосе девственного леса собирались компании. Стараниями доктора я стал одним из них.
Охотой эти собрания можно было назвать условно. Скорее — пьянками на природе с приключениями. Директор старого винзавода откопал у себя в подвалах бочку вина возрастом больше ста лет. По консистенции оно походило на кисель. Мы его не пили, а ели ложками. После нескольких ложек у тебя отнимались ноги. Охотиться в таком состоянии было сложно. Но веселья это не убавляло. На таких «охотах» часто решались миллионные дела и судьбы людей . Присутствие на таких «охотах» открывало человеку многие двери. К моменту моего отъезда из Кагула бочку «киселя» так и не допили.
Со временем я понял, как работает система, и начал справляться сам.
Своих прямых подчинённых я держал в руках с помощью «ветеринарного коньяка». По наряду я получал раз в месяц из районной вет.аптеки около 15 литров медицинского спирта и много медикаментов. Среди них — раствор 40% глюкозы в баночках по 250 мл. Смесь глюкозы со спиртом 1:1 и называлась «ветеринарным коньяком». Баночкой «коньяка» можно было добиться выполнения почти любых распоряжений.
С простыми рабочими и доярками поначалу было труднее. Это прямые и бесхитростные люди. Титулы их не волновали, уважение нужно было заслужить.
Сначала я пробовал требовать выполнения норм напрямую. Закончилось тем, что меня почти послали. В их глазах я был выскочкой на месте старого доктора.
Тогда я придумал схему. Утром делал обход ферм, подмечал все недостатки, но уходил молча. Потом находил заведующего фермой — здорового краснолицего мужика.
Я приводил его в кабинет, запирал дверь изнутри и начинал громко его распекать. Вываливал все нарушения и подавал это как его личную вину. В какой-то момент его лицо становилось цвета томатной пасты. Становилось понятно : его час настал.
Я отпирал дверь, выпускал завфермой и мысленно говорил ему: «Фас».
Через пять минут на фермах начинался такой ор, что даже коровы замолкали в изумлении. Все свое с  трудом сдерживаемое бешенство  завфермой выливал на головы провинившихся доярок.
А через полчаса на фермы возвращался я. С улыбкой общался с работницами, спрашивал, как дети, как дома.
Так у меня сохранялись хорошие отношения с коллективом — что очень пригодилось в будущем — и при этом большинство нарушений исправлялись.
 Оказалось, что  наилучшего результата можно добиться чужими руками.
К концу первого года дела наладились. Я каждый день учился у старого доктора, знакомился с полезными людьми. Меня начинали уважать.
И всё было бы хорошо, если бы не Гитлер. Гищенко Тимофей Романович. Но по имени его  про себя никто не назывыал.
Дело в том, что в Советском Союзе ветврачи несли полную материальную ответственность за животных. Если корова подыхала — врач возмещал государству её стоимость. Никого не интересовало, что государство не давало нужных кормов и лекарств. Крайним оставался врач.
Поэтому врачи почти не допускали падеж. Животное всегда «дорезали», даже если дорезать было уже некого. В туше иногда можно было найти мясо таких цветов, перед которыми бледнела радуга.
И тут возникала дилемма. Или пускаешь мясо в реализацию и пару суток живёшь в ожидании, что кто-то отравится и тебя посадят. Или подписываешь утилизацию и спишь спокойно, но с дыркой в кармане. Я в сомнительных случаях варил кусок мяса в аптеке и ел сам. Если через пару часов оставался жив — пускал в реализацию.
Но был и третий путь. Промышленная переработка. На колбасу.
Начальником кагульского колбасного цеха и был Гитлер. Маленький человек с огромными комплексами. Этот коротышка наслаждался, унижая людей.
Ты привозил ему мясо, а он смотрел сквозь тебя и цедил: «Жди». Три часа, полдня, иногда целый день. Он по нескольку раз проходил мимо с отрешённым лицом и косился — наблюдал, насколько тебе мучительно.
В конце дня он мог подойти с ухмылкой: «Сегодня мощности заняты». День потерян, мясо испорчено.
Сначала я думал, он хочет денег. Мне был не важен вес — главное сдать «голову». 
— Напиши меньший вес, — говорил я. — Разницу оставь себе, а мне дай бумагу на одну голову.
Но дело было не в рублях. Ему нужна была власть. Возможность унижать. Так он относился ко всем. Ветврачи со всего района стонали при упоминании его имени и ехали к нему как на казнь.
Цех не выполнял план именно из-за нехватки сырья. Зато у Гитлера была своя свита, которая каждый вечер с обожанием слушала, кого и как он сегодня «поставил на место».
Из-за испорченного мяса я потерял значительную часть зарплаты. Столько же — из-за нежелания вообще ехать в этот цех.
Нужно ли говорить, что к концу первого года у меня созрела лютая ненависть к Гитлеру. Как оказалось, я человек злопамятный.
Через несколько месяцев Гитлер горько пожалел о своих злочинствах.  А я еще год получал письма и звонки от благодарных кагульских вет.врачей. Но об этом — позже.
Из совхоза я выбрался так же неожиданно, как попал.
Шла перестройка. По стране прокатилась волна выборов. Добралась  она и до нас. Директору для переизбрания нужна была поддержка. Я поговорил со своими людьми — тихо, без давления. Просто объяснил. Вот когда пригодились хорошие отношения с коллективом.
Фермы проголосовали за него почти единогласно.
После победы мы встретились  с директором: 
— С меня долг. Что тебе нужно?  -спросил он.
— Отпусти меня, — ответил я.
Он подписал бумаги не раздумывая. Я освободился от распределения раньше срока. Старый доктор вернулся на своё законное место. А я сел в автобус до Кишинёва.
За окном проплывали плоские молдавские поля, редкие деревья, далёкая полоса Прута.
Тогда мне казалось, что самое сложное уже позади.
Как выяснилось — всё только начиналось.



Глава2. Гитлер Капут.

Вернувшись в Кишинёв, я быстро понял, что город мне рад не особо.
Ветеринарный факультет работал давно, и все места в городе и окрестностях были заняты выпускниками предыдущих лет. Прочно, намертво, без щелей. Я ходил по кругу и везде натыкался на закрытые двери.
Тогда и пригодились старые кагульские связи. Я позвонил одному из приграничных охотников. Через пару дней он перезвонил и отправил меня в дирекцию центрального рынка к своей знакомой. Там меня уже ждали и перенаправили в неприметное здание на окраине города с длинным названием — Центральная контрольно-производственная лаборатория Молдавпотребсоюза. Микробиологический отдел. Как раз по специальности.
Оказалось, что я и есть этот отдел.
Больше в микробиологическом отделе никого не было. Собственно, и самого отдела как такового тоже не было. Его предстояло создать с нуля.
Я самозабвенно принялся за дело. Построил стерильную лабораторию — лампы, оборудование, пробирки, чашки Петри, питательные среды. Всё как по учебнику. В таком самодовольном самообмане я прожил месяца три. Именно столько мне понадобилось, чтобы понять, куда я на самом деле попал.
Лаборатория относилась к Молдавпотребсоюзу — почти всемогущей организации, которой принадлежали все рынки, колбасные цеха, заготконторы, пиво-безалкогольные заводы, хлебозаводы, кондитерские фабрики. Вся потребкооперация республики Молдова. И наша лаборатория всё это проверяла. Мы были внутренней инспекцией.
Глаза у меня открылись в один конкретный день, когда из Москвы спустили приказ: проверить колбасные цеха по всей Молдавии. Одновременно. Срочно.
В Молдавии было сорок три района. В каждом — свой колбасный цех. Технологов-колбасников в лаборатории было двое или трое. Они неторопливо курсировали по ближним к Кишинёву районам и добирались до каждого раз в один-два месяца. В глубинку не ехали принципиально.
Шеф вызвал меня. Как специалист, обученный работе с мясом, я был назначен в командировку. Получил две недели и три южных района, куда никто из кишинёвских коллег добровольно не совался.
Была одна проблема. Технологию производства колбасы я не представлял себе даже приблизительно. Это совсем не то, чему учат ветеринарных врачей. Но приказ есть приказ. И на следующий день я уже ехал на юг Молдавии.
## Чимишлия
Я зашёл в колбасный цех и в очередной раз спрятал гонор подальше. Сел с начальником цеха и поговорил прямо.
Сказал, что я молодой ветеринарный врач, в колбасном производстве не понимаю ничего. Не знаю, как делается колбаса, пастрома, буженина. Ничего. Но при этом я приехал с официальной проверкой. И у нас есть два варианта.
Первый: он водит меня за нос с умным видом два-три дня, и я уезжаю ни в чём не разобравшись. Но в ближайшее время кто-то другой учит меня тонкостям этой профессии. После чего я возвращаюсь — и в его цеху начинается представление с обязательной и произвольной программой. Чем закончится такая проверка, угадать нетрудно.
Второй: эти три дня он тратит на то, чтобы научить меня всему, что знает. Тогда я уеду с положительным актом проверки. И у него появится друг в центральной лаборатории в Кишинёве — человек, который заранее предупредит о надвигающихся проверках и прикроет в случае чего.
Пусть выбирает.
Мужик оказался не дурак. Он мгновенно выбрал второй вариант.
Три дня мы сидели и разбирали колбасное производство от а до я. Сам процесс — рецептуры, технологии, нормы — занял пару часов. Несложная наука, тем более все цифры были в справочниках. Остальные два с половиной дня мы изучали другое: как воруют, где воруют, как искать концы и на чём ловить. С теорией, практическими занятиями и полевыми испытаниями. В этом мужик оказался академиком. Уезжая из Чимишлии, я уже неплохо представлял методы, которыми зарабатывали колбасники, хотя всё ещё плохо представлял объёмы.
## Чадыр-Лунга
Гагаузский город на юге. В нём я не был ни разу, и всё, что я знал о нём, — где-то здесь работает по распределению врачом-кардиологом мой дальний родственник Борька.
Колбасный цех оказался закрыт. Зато прямо напротив работал убойный пункт. Бойня. Это было ближе к моей специальности. Туда я и зашёл. Представился, вежливо попросил документацию.
Караул я увидел уже на первой странице. Тонны мяса шли по красному. А это значило вот что. В советское время существовало два вида мяса. Государственное — по рубль семьдесят за килограмм. Это цена, по которой государство покупало у совхозов. И «коопторговское», частное — по четыре тридцать. Из государственного мяса делали колбасу по два двадцать. Из коопторговского — по десять рублей.
Эти умники брали государственное мясо по рубль семьдесят и делали из него колбасу по десять. Зарабатывали дико. И при этом даже не прятались — видимо, считали, что в районе у них всюду волосатые руки и бояться нечего. Меня они не ждали. Я приехал издалека и ни к каким рукам отношения не имел.
Я поймал их на второй странице.
Начальник убойного пункта стоял передо мной с выпученными глазами и не мог выдавить ни слова. Замер, как олень в фарах. Казалось, он вообще не понимает, о чём речь. Очевидно, он уже отчётливо представлял себе вкус тюремной баланды. Минут через двадцать я всерьёз обдумывал, не вызвать ли ОБХСС прямо сейчас — за хищение социалистической собственности в особо крупных размерах.
В этот момент прибежал запыхавшийся директор колбасного цеха. Двоюродный брат тупого забойщика. Я начал понимать, как человек с такими деревянными мозгами получил должность начальника бойни. Очевидно, кто-то за братом сбегал, понимая, что первый сам за себя не постоит. Этот вцепился в меня руками, ходил вокруг хороводами, умолял, обещал, предлагал. Цирковое выступление на выезде.
Всё шло для них плохо, пока я вскользь не упомянул Борьку.
Пятеро человек метнулись к машинам. Через пятнадцать минут Боря стоял передо мной — прямо в медицинском халате. Его выдернули с приёма.
Он отошёл с хозяевами, поговорил. Вернулся и сказал тихо:
— Слушай, хорошие ребята. Я их знаю. Не губи.
Если Боря говорит — значит, знает.
Мы разрулили ситуацию ко взаимному удовольствию. Но я сказал им в лоб, что в гробу видал такие журналы. Немедленно переделать, спрятать концы, голову включить хоть на пять минут. Зачем большими буквами гнать тоннами фондовое мясо, которого у вас вообще быть не должно?
Они кивали и благодарили.
В Кишинёв я возвращался с тем же «Москвичом-пирожком», но уже другим человеком. За рекой проплывали те же поля, что и год назад из Кагула, — но смотрел я на них иначе. Скромная должность в центральной лаборатории Молдавпотребсоюза, как выяснилось, давала такую власть, какой у меня не было никогда. И, кажется, я переставал её бояться.
## Сестра
Применить эту власть пришлось буквально через неделю. Моя младшая сестра жила с родителями в Могилёве-Подольском — прямо на границе с Молдавией, на Днестре. Через реку — молдавский посёлок Атаки, как раз в зоне Молдавпотребсоюза.
Сестра окончила бухгалтерский техникум и не могла найти работу — по той же причине, по которой я не мог найти её в Кишинёве. Все места были заняты много лет назад. Отчаявшись, отец позвонил мне за советом. В тот же день я оформил себе командировку в Атаки. Целевая проверка местного общепита.
Зашёл к директрисе. Рассказал ровно то же, что в Чимишлии, — честно, без лишних слов. Приехал с проверкой. Мне нужно, чтобы она взяла мою сестру на работу бухгалтером. Если согласится — хороший акт, друг в центральной лаборатории, предупреждение о грядущих проверках. Если нет — сегодня найдём что-нибудь, через неделю ещё что-нибудь, через две недели снова. И директор в этом общепите поменяется.
Директор оказалась умной женщиной.
— Пусть завтра приходит в отдел кадров с документами, — сказала она.
На следующий день сестра уже работала. И проработала там несколько лет — вплоть до нашего отъезда в Израиль.
## Колбаса каждый день
Микробиологию с меня сняли окончательно — оказалось, она никому не нужна, именно поэтому отдел и не существовал до меня. Поставили строго на колбасные цеха.
У меня был «Москвич-пирожок» с водителем. Я заезжал в цех, шёл в контору к директору — а водитель сразу двигал к экспедиции с готовой продукцией. Пока мы с директором беседовали, машина набивалась от пола до потолка: буженина, грудинка, пастрома, вяленая колбаса, варёные деликатесы — десятки килограмм. Каждый день. Каждый район — новый груз.
Я пытался протестовать. Колбасники обижались.
— Ты что, на бетонный завод приехал? — сказал мне один. — Тут колбасу делают. Без колбасы не уедешь.
Я кормил всех подряд: друзей, родственников, соседей, гаишников на трассе. До полицейских по дороге доходило регулярно — они уже знали, что я проехал на проверку, и ждали меня на обратном пути. Иногда я просто выбрасывал колбасу. Добиться, чтобы перестали грузить, я так и не смог.
Ну и деньги, конечно. У всех было рыльце в пушку — Советский Союз, воровали у государства все. Договаривались по-тихому, ко взаимному удовольствию. По возвращении я щедро делился со своим начальством. Меня перестали бояться наверху и окончательно приняли в систему.
Но настоящую известность я получил после одной проверки в Сорокском районе на севере Молдавии.
## Сороки
В Сороках я тогда ещё не был ни разу и предсказуемо начал проверку с убойного пункта. Непорядок я заподозрил ещё на дальних подступах: метрах в ста от помещения началось жуткое зловоние. Помещение оказалось абсолютно пустым, с распахнутыми настежь окнами и дверями. Я зашёл внутрь, и меня чуть не вырвало. Всё было завалено кусками гниющего мяса, облепленного мухами, как соты пчёлами. От зловония резало глаза.
Начальника бойни я нашёл метрах в пятидесяти — мирно дремавшим под деревом. Без обуви, без рубашки и практически без штанов. Когда я объяснил, кто я такой и что именно меня смущает, он смотрел на меня с искренним удивлением: а что тут такого?
Я потребовал его журнал.
Журнал был полон отметок от районного ветврача и санэпидемстанции — о фактах жуткой антисанитарии. Почему они его не трогали — не знаю. Вероятно, там тоже были свои волосатые руки. Ничего внятного я от него не услышал.
Тогда я поехал к его непосредственному начальнику — председателю сорокского райпотребсоюза. Добрался вечером, нашёл его в кабинете. Зашёл предварительно постучав.
Председатели райпотребсоюзов были царями в своих районах. У них в руках было продовольствие и дефицит. Даже секретари райкомов общались с ними заискивающе. И тут я — двадцатичетырёхлетний юноша, непонятно откуда взявшийся, — начинаю отчитывать целого председателя за какую-то антисанитарию. Он озверел уже после второй моей фразы. Прилюдно наорал на меня, обозвал разными производными от слова «сопляк» и велел катиться домой.
Ну я и покатился.
Проверка была в четверг.
В пятницу с утра я сел писать докладную. Писал почти целый день. С красками, в лицах, с диалогами и сравнениями. С описаниями природы и портретом председателя на фоне звёздного неба. Получилась поэма. К вечеру сдал её в секретариат.
О том, что было в понедельник, я знаю по чужим рассказам — сам не присутствовал.
По понедельникам в Молдавпотребсоюзе проводилось селекторное совещание. Председатель в Кишинёве подключался одновременно ко всем сорока трём районным председателям. Аудиозум советского образца на сорок четыре человека. Обсуждали общие проблемы, делали разносы, хвалили передовиков.
В тот понедельник госпожа Радионова — мой шеф — взяла мою докладную и начала её читать вслух. Читала сорок минут. С паузами и выражением. Сама еле сдерживала смех.
Весь эфир лежал под столами. Сорок два председателя умирали от хохота. Кроме одного. Очевидцы подробно описали мне всю цветовую гамму, которая менялась на его лице. После того совещания сорокский председатель слёг.
Когда я приехал через пару месяцев в Сороки с очередной проверкой, меня встречали чуть ли не с красной ковровой дорожкой, а помещение бойни больше походило на операционную.
Несчастного председателя ещё долго троллили на всех собраниях и селекторах. Стоило кому-нибудь упомянуть санитарию — кто-то обязательно добавлял: «Спросите у председателя Сорокского района, он-то уж точно знает». И все опять смеялись.
После этой истории директора трёх-четырёх цехов на севере Молдавии — они оказались моими земляками из Могилёва-Подольского — начали наведываться к моим родителям. Раз в месяц каждый собирал кулёк с копчёностями и отвозил ко мне домой. Колбаса, мясо, пастрома. Так я смог помочь и родителям.
## Гитлер
Одна мысль не давала мне покоя. И после сорокской траги-комедии я понял, что готов.
К этой проверке я готовился особенно тщательно. Начал с того, что поднял его документацию из архива. Несоответствия нашлись сразу. Эти люди не понимали, как легко их поймать. Даже если мясо у тебя чисто — специи, оболочка, щепа для копчения, расходники сразу показывают реальное количество выпущенной колбасы. Но Гитлер и по мясу особо не напрягался.
В выходной день я смотался по фермам кагульского района, встретился с несколькими ветеринарными врачами. Они дали подробные показания: как он себя вёл, как заставлял занижать вес сдаваемых туш, как годами издевался над людьми. Всё это я оформил документально. Старательно. Основательно.
И в понедельник, с папками под мышкой, поехал в Кагул — но не к Гитлеру. Сначала в районный ОБХСС. Показал материалы, рассказал про свои личные столкновения с этим деятелем. Не могу сказать, что они сильно обрадовались — возможно, он и с ними делился. Но деваться им было некуда. Взялись.
Договорились: на следующее утро я прихожу к нему как будто просто ветврач из соседнего совхоза. Он не знал, что я уже не работаю на ферме.
Утром я вошёл в цех. Гитлер уставился на меня с привычным нагловатым видом, начал разговор в своей манере — свысока, с паузами, с ухмылкой.
Тогда я достал удостоверение Центральной лаборатории Молдавпотребсоюза и сунул ему под нос. Вместе с направлением на проверку.
У него перекосилось лицо.
Я сказал, что сегодня серьёзная проверка. И пригласил обхссников из машины.
В документах было всё, что я и предполагал. В холодильниках — неучтённое мясо. Потом нашли наличные — суммы, несовместимые с советской действительностью. Гитлер при этом даже не особо прятал деньги. Он просто не боялся. Привык.
Он бледнел. Зеленел. Театрально стонал. Хватал меня за руки. Стоял и плакал. Тонко и жалобно. Говорил, что не хочет в тюрьму. Что ему нельзя в тюрьму. Что он не для этого.
При обыске нашли дневник. Он записывал, как издевался над людьми, как «ставил на место» ветврачей. Меня он там упоминал отдельно — «наглый сопляк из „Правды“». Но меня это уже никак не трогало.
Забрали его прямо при мне.
Я сразу же поехал на свою старую ферму. Старый доктор восторженно встретил меня в моём бывшем кабинете.
— Как дела? — спросил он.
— Гитлер капут, — ответил я.
Он не сразу понял, о чём речь. Когда же дошло, он даже рот прикрыл ладонью.
— Когда?
— Ещё везут в контору.
Доктор побежал звонить другим ветврачам — сообщать благую весть. А я поехал назад в Кишинёв.
Не могу сказать, что я наслаждался чувством мести. Совсем нет. Но представление о прекрасном в моей голове начало выравниваться. Особенно после целой серии благодарственных звонков от ветврачей и простых людей из кагульского района.
С того момента я почти утвердился в ощущении собственной состоятельности — значительности человека, нашедшего своё место. В этом состоянии я и пребывал почти целый год, не подозревая, что оно обманчиво, как штиль перед сменой ветра.
А потом наступил восемьдесят девятый. Горбачёв разрешил первые кооперативы — и широкая река моей жизни сделала очередной крутой поворот. В одно мгновение выяснилось, что я не зарабатываю деньги. Я считаю копейки.


Глава3.  Мойдодыр 


Гитлеру дали восемь лет.
Когда я об этом узнал, во мне ничего не дрогнуло. Ни злорадства, ни сочувствия. Будто закрыли долгую тяжёлую книгу, которую давно надоело читать.
Я был уверен, что больше никогда о нём не услышу и что эта история окончательно осталась позади.
Как выяснилось, я тогда вообще много в чём был уверен.
На дворе стоял восемьдесят девятый. Перестройка. Горбачёв. Первые кооперативы.
Страна начинала трещать по швам, но пока ещё держалась — как старый шкаф, у которого ослабли все винты, но он по привычке стоит.
И в один прекрасный день в Молдавии исчезло мыло.
Просто пропало с прилавков. В одно мгновение, как будто кто-то наверху щёлкнул выключателем.
Для нормального человека это была бытовая неприятность. Для меня — задача.
В институте у нас было пять разных химий, из которых я отлично помнил простую вещь: мыло варят из жира.
Перед глазами услужливо встали холодильники колбасных цехов, в которые я последние полтора года заходил почти ежедневно. Тонны говяжьего нутряка. Десятки тонн. После разделки туши мясо шло в колбасу, а жир оставался.
По рецептуре он никуда не шёл — но и выбросить его было нельзя. Это была социалистическая собственность, а порча социалистической собственности в Советском Союзе тянула на статью. Именно для этого, среди прочего, и был создан ОБХСС. Поэтому колбасники годами держали в холодильниках то, что им не было нужно, тратили на это электричество и площади — и не имели права избавиться.
Мыла не было. Сырьё лежало под ногами. Оставалось сделать.
Интернета тогда не существовало в природе. Я пошёл в библиотеку, поднял старые учебники, восстановил химию по слогам и вернулся домой делать мыло.
На кухне. В эмалированном ведре.
Моя многострадальная жена в очередной раз посмотрела на меня с выражением человека, который уже понял, что возражать бесполезно, спорить бесполезно, и единственное, что остаётся, — закатить глаза и отойти. До сих пор задаю себе один и тот же вопрос: почему она меня тогда не выгнала.
Я понимал, что один не потяну. А может, просто не хотел один — было в этом что-то от мальчишеской компании, от желания затеять серьёзное дело не в одиночку.
Я подтянул двух друзей по институту. Мы вместе прошли пять курсов и трёхмесячные сборы после военной кафедры на глухом полигоне в Тирасполе.
Один — Коля, украинец. Серьёзный, подтянутый, сосредоточенный, с лицом человека, который никогда не смеётся первым. Если он за что брался, доделывал, даже если по дороге вокруг него горел весь дом. На любой вопрос отвечал коротко и по существу.
Второй — Саня, белорус. Невысокий, плотный, балабол. Говорил без остановки — за себя, за нас и за всех окружающих. Если в комнате было тихо хотя бы пять минут, он начинал страдать физически.
Я был между ними — что-то вроде компромисса между двумя этими характерами.
Мы втроём стояли на моей кухне над ведром, мешали варево палкой, добавляли что-то из учебника, дымили, воняли на весь подъезд — и получали в результате какую-то серую липкую дрянь, которая не пенилась, не мылилась и вообще не имела отношения к человеческой гигиене.
Первое время не получалось ничего.
Потом — кое-что начало вырисовываться. Не хорошо. Но уже узнаваемо.
Когда стало ясно, что мы не безнадёжны, я поехал в Винницу — там был мыловаренный завод, и я хотел посмотреть, как это делают взрослые люди.
Первое, что я увидел на территории завода, было даже не производство.
Во дворе, прямо под открытым небом, гнила нераспакованная японская линия. Точнее — маленькая подлиния, для производства гостиничных кусочков мыла, тех самых, что лежат в гостиницах и поездах. Основная японская линия у них всё же работала. А эта подлиния просто валялась под дождём и солнцем — годами. Деревянные ящики разбухли, краска облезла, бирки отвалились.
Я нашёл директора и поговорил по-человечески. Без прикрас объяснил, кто я, зачем мне это и что я готов предложить. Договорились мы быстро: я меняю ему линию на тот же самый говяжий жир, из которого мыло и варится. С его директорским интересом, понятно.
Линию я перевёз в Кишинёв.
И мы начали делать мыло по-настоящему.
Колбасники были счастливы до слёз.
Им не нужны были деньги за нутряк. Им нужна была бумага. Официальная справка, что социалистическая собственность была передана на переработку и больше они за неё не отвечают. Я давал им бумагу — они отдавали жир. Иногда сами привозили, лишь бы избавиться.
Кооператив мы назвали «Мойдодыр». Было в этом что-то тёплое из детства.
Производство наладилось быстро. Пошли первые продажи. Появились первые деньги — больше, чем я получал в Молдавпотребсоюзе, где, между прочим, всё ещё работал. Мыло мы варили по вечерам и в выходные. Саня и Коля были посвободнее, я разрывался.
Мы были в числе первых кооперативов в Молдавии. Может быть, вообще одни из первых. Чувствовали себя соответственно — то есть охрененными.
Это чувство продлилось ровно до тех пор, пока я не поехал в Москву.
Моя двоюродная сестра выходила замуж. Разместился я у родственников на улице Часовой — рядом с Ленинградским рынком. На следующее утро после приезда я вышел прогуляться и зашёл на рынок.
И там я увидел то, после чего моя голова окончательно сошла с рельсов.
На прилавках лежал говяжий нутряк. Наш. Тот самый, который у нас в Молдавии стоил пять копеек за килограмм и от которого колбасники не знали, как избавиться.
Здесь он лежал на нескольких столах сразу. И стоил рубль семьдесят за килограмм.
Я постоял минуты три, не веря глазам.

 Потом мысленно сложил два и два — и от полученной суммы у меня слегка зашумело в ушах. Я нашёл хозяина точки. Мы сразу нашли общий язык. Договорились по рубль тридцать оптом, с доставкой на его склад в Москве.
Я вернулся в Кишинёв и начал готовить первую ходку. Колбасники чуть не плакали от счастья, отдавая мне свои тонны бесплатно. Мы загрузили рефрижератор под потолок и поехали в Москву.
На полпути КамАЗ сдох. Глухая ночь, трасса под Калугой. Водитель вылез, пнул колесо и начал материться. Саня выбрался следом, перематерил его в три этажа и полез под машину. Пару часов он там ковырялся по локоть в мазуте — сказались военные сборы и наши доблестные автомобильные войска. Я светил фонариком и считал.
Сырьё было почти бесплатным. Машина стоила восемьсот рублей. При зарплате сто двадцать в месяц это было больно, но не критично. Если не доедем — могут приписать вредительство, спишут груз, начнутся вопросы. Но даже не это волновало меня в первую очередь. Проблема была в том, что я обещал. Дал слово, и москвичи меня ждали. А я с детства мучительно переживал любое несоответствие между своими словами и делами.
Часа три мы висели на волоске. Под утро Саня вылез из-под машины, вытер лоб тыльной стороной ладони и сказал спокойно: «Готово». Завели. Поехали. Дальше всё прошло как по маслу.
Считалось это так. Жир — почти даром. Машина — восемьсот рублей. Двадцать тонн в Москве по рубль тридцать — двадцать с лишним тысяч выручки. Чистыми с одной ходки выходило около двадцати пяти тысяч рублей.
В стране, где хлеб стоил шестнадцать копеек, молоко — тринадцать, а кооперативная квартира, как и машина, — около пяти тысяч.
И в этой стране — двадцать пять тысяч за одну неделю.
С мылом мы покончили моментально. Продолжать варить его не имело никакого смысла: на мыле мы и близко не поднимали таких денег. Японская линия осталась стоять и работать сама на себя, голова у нас была уже в другом месте.
Мы сделали несколько ходок подряд.
И тут у меня в голове родилась мысль, которая потом возвращалась ещё много раз в жизни:
деньги лежат под ногами — нужно только нагнуться и поднять.
Я нагнулся в первый раз — и поднял двадцать пять тысяч.
Сегодня мне кажется, что именно с этого момента начался отсчёт обратного пути. Пока я не нагибался,  я был молодым специалистом из лаборатории Молдавпотребсоюза, у которого по вечерам в эмалированном ведре варилось мыло.
Когда нагнулся первый раз — стало ясно, что и второй раз нагнусь. И третий. И что разогнуться обратно уже не получится — слишком близко к земле теперь видна россыпь.

Глава4.ЭКСОДУС


На той же свадьбе у сестры я познакомился с гостем со стороны жениха — парнем из Ташкента. Мой ровесник, спокойный, с тем особенным восточным юмором, в котором никогда не разберёшь, шутит он или говорит серьёзно. Мы оказались одного возраста и одинаково смотрели на мир — поэтому сошлись сразу. Обсудили жизнь, страну, перспективы, цены.
И в каком-то месте разговора он обронил, что мандарины в Ташкенте стоят  по шестнадцать рублей за килограмм.
Я переспросил. Он подтвердил.
В этот момент перед глазами у меня возникли склады Молдавпотребсоюза, забитые мандаринами по четыре тридцать. Кто-то когда-то неудачно рассчитался ими по бартеру — и теперь они лежали там, как немой укор советской логистике.
Шестнадцать минус четыре тридцать. Помножить на двадцать тонн.
Цифра получалась такая, что я некоторое время старался о ней не думать.
Я вернулся в Кишинёв, сделал ещё пару ходок с жиром в Москву — и всё это время мандарины не выходили у меня из головы. Денег уже хватало с большим запасом. Но мне казалось, что я ленюсь. Что под ногами лежит ещё больше — а я не нагибаюсь.
## Прицеп
Мне всё-таки хватило ума и осторожности не везти в Ташкент сразу фуру. Мы загрузили двести килограммов мандаринов в прицеп «Зубрёнок», прицепили его к Саниным «Жигулям» и поехали втроём на разведку.
Три тысячи километров.
Это была самая длинная дорога моей жизни. Мы менялись за рулём в шесть рук, спали урывками на обочинах, ели в каких-то придорожных забегаловках всё, что попадалось, пили воду из колодцев и родников. Саня не замолкал ни на минуту — рассказывал анекдоты, спорил сам с собой, находил темы из воздуха. Коля вёл, молчал и смотрел вперёд. Я считал в уме и строил грандиозные планы.
Когда мы наконец въехали в Ташкент, оказалось, что мы попали не в Советский Союз.
Это была другая страна. Другие лица, другие запахи, другие правила. Здесь было расслоение — настоящее, средневековое, без советских прикрас. Наверху стояли баи. Под ними бегало всё остальное. Деньги были такие, каких я в жизни не видел, — наличные, в мешках, нечитаные.
Хлопок давал баям столько кэша, что они физически не могли его держать. Отсюда родилась смешная история: они скупали сторублёвые купюры за сто пять рублей мелочью. Просто чтобы превратить мешок мятых трёшек в компактный кирпич. Мелкие купюры у них уже не помещались в сейфах. Я узнал об этом позже — и об этом ещё пойдёт речь.
Московский знакомый свёл нас с одним из баев. Договорились по одиннадцать рублей за килограмм — мандарины, выбор, погрузка, доставка.
В последний день перед отъездом бай решил показать гостеприимство.
Нас завели в дом.
То, что было на столе, я не видел никогда в жизни — а я, между прочим, прошёл колбасные цеха и Молдавпотребсоюз, удивить меня в области еды было непросто. Дичь, которой я не знал названия. Фрукты, которых в природе не существовало. Вино, после которого ничего не хотелось, кроме как остаться сидеть.
Когда хозяин решил, что мы уже достаточно расслаблены, он повёл нас в сад.
## Сорви яблочко
Сад был большой. Старые деревья, толстые ветки, тёплый вечерний воздух.
На ветках сидели голые девушки.
Я не сразу понял, что вижу. Сначала подумал, что мне показалось. Потом подумал, что это какой-то ритуал, праздник, представление. Только когда хозяин усмехнулся и сказал «ну что, сорви яблочко», до меня начало доходить.
Это были дочери должников. Если кто-то брал у бая в долг и не мог вовремя расплатиться — отдавал дочь в счёт долга.
Мы стояли молча. Втроём. Саня, обычно не замолкавший никогда, сейчас не произносил ни слова. У Коли глаза стали размером с блюдце. Я не помню, что говорил тогда — помню только, что никакого «яблочка» никто не сорвал, и что бай не настаивал. Видимо, привык к разным реакциям.
Мы сухо попрощались, сели в машину и уехали.
Всю дорогу обратно — а это снова три тысячи километров — мы почти не разговаривали. Сказать, что мы были потрясены, — значит ничего не сказать. В голове не укладывалось. Ум отказывался класть увиденное на какую-нибудь полку. Саня, обычно спасавший все совместные поездки своим балагурством, ехал и каждые десять минут повторял: «Да как же так?» Коля вёл с лицом человека, у которого глубоко внутри рушатся основы мироздания.
Рушились они  и внутри меня. Только я тогда ещё не понимал, что именно.
Я вдруг впервые подумал — это уже не про деньги. Это про людей. Деньги превращались в судьбы. И это было направление, в котором я двигался на большой скорости. Хочу ли я туда? Не превращусь ли и я в такого же бая? От одной этой мысли становилось страшно.
Так оно было. Тем не менее по приезду в Кишинёв я загрузил первую фуру мандаринов — и сам с водителем погнал её в Ташкент.
## Мешки
С килограмма жира в Москве я имел чуть больше рубля. С килограмма мандаринов в Ташкенте — около пяти. В пять раз больше. Дорога стоила дороже, но не критично.
Сто тысяч рублей чистыми с двадцати тонн за пару недель.
В стране, где квартира стоила пять триста.
Тут крыша у меня поехала окончательно.
Мне начало казаться, что подбирать нужно каждую копейку, которая лежит на земле. Что любая возможность заработать — это вопрос моей расторопности. Что время идёт, страна меняется, и тот, кто не успеет сейчас, не успеет никогда.
Так я дошёл до того, что начал возить в Ташкент сторублёвые купюры. Те самые, которые баи покупали за сто пять рублей мелочи.
В мешках.
Не образно — реально в мешках. Я брал в Кишинёве кирпич сторублёвок, грузился в фуру с мандаринами  , ехал три тысячи километров, в Ташкенте разменивал, и вёз мелочь обратно. И снова, и снова.
Сейчас, когда я об этом пишу, у меня холодеет затылок. Одного бандита на трассе хватило бы, чтобы я перестал существовать. Одного гаишника с дурным настроением — чтобы я пошёл по статье на много лет. Любого случайного попутчика, которому что-то показалось, любого соседа, которому что-то донесли. Я этого не понимал. Не представлял.
Страх, как я теперь понимаю, рождается из воображения. Чтобы бояться, надо себе представлять, что именно может случиться. А я не представлял. Я вырос в Советском Союзе, где была милиция, где был порядок, где никто никого не грабил на трассах — по крайней мере, в моей голове. Я ходил по миру с уверенностью человека, у которого дома в соседней комнате не сидит бармалей. И никакой бармалей не появлялся. В том числе потому, наверное, что никому в голову не могло прийти, что молодой идиот вроде меня реально возит по стране мешки денег. Так не делают, потому что так делать нельзя. А я делал.
К тому моменту мы ездили с в основном с одним определенным водителем. Звали его Вася. Молчаливый мужик лет на десять старше меня, с чёрными от мазута пальцами и философским взглядом. В кабине он обычно молчал — слушал, не лез.
В чувство меня привёл случай возле городка Оргеев — в тридцати километрах от Кишинёва. Мы возвращались из очередной поездки в Ташкент и уже практически видели дом, когда на выезде из Оргеева нас тормознули менты. Попросили предъявить груз. Когда оказалось, что мы возвращаемся пустыми, начали досматривать кабину.
У меня внутри всё оборвалось. Мир застыл.
«Вот он, кирдык», — подумал я. Сейчас меня посадят. И за что? За какие-то бумажки, которых у меня и так уже полно дома. Я стоял и впервые отчётливо понимал, какой я идиот. Зачем я рисковал всем — свободой, семьёй, жизнью — ради лишних цифр в шкафу?
Сержант ткнул пальцем в мешок за моим сиденьем:
— Что там?
И тут Вася, обычно молчаливый Вася, повернулся к менту с абсолютно каменным лицом и сказал ровно:
— Грязные трусы. Три недели в командировке. Стирать негде было.
Мент отшатнулся. Поморщился. Махнул рукой:
— Проезжай.
Мы отъехали метров пятьсот. Остановились на обочине. Молча закурили. У меня тряслись руки.
— Как тебе это в голову пришло? — спросил я наконец.
Вася затянулся, посмотрел в темноту и сказал спокойно:
— Я все эти разы ждал, что случится что-то такое. Удивляюсь, что только сейчас.
Я достал из мешка тысячу рублей и протянул ему прямо там. Он пожал плечами:
— А что я, не человек?
Случай возле Оргеева напрочь отбил у меня желание изображать из себя инкассатора. А впрочем это была одна из последних моих поездок.
К концу восемьдесят девятого года у меня дома, по шкафам, диванам и чемоданам, было разложено около семисот-восьмисот тысяч рублей. Жена боялась оставаться одна и требовала куда-нибудь их деть. Сам я уже плохо понимал, что с ними делать. Вкладывать было некуда. Тратить особо не на что — в магазинах всё равно ничего не было. В сберкассу нести нельзя — сразу вопросы.
Деньги просто лежали.
Когда деньги превращаются в вещь, а не в средство, — пропадает мотивация.
И тогда я поехал в Израиль.
В гости к  родственникам, которых не видел почти двадцать лет.
## Дом
Однажды, когда моему
двоюродному брату было 15 лет, он в компании сверстников подошёл к калитке своего дома. У калитки стояла его мать(моя тетка) и её младший брат — мой отец. Мой двоюродный брат был крупный парень — вожак компании.
В его компании уже многие курили.
Но, как обычно, — прятались от родителей.
Кто-то из пацанов резко спрятал сигарету за спину.
Брат увидел и удивлённо спросил:
— Ты чего прячешь?
Ему шепчут:
— Ты что, мать же рядом…
И тут брат ошарашил всю компанию:
— А хотите, я сейчас при ней закурю?
Парни замерли, не поверив.
Брат повернулся к моему отцу и попросил:
— Дай сигарету.
Отец напрягся.
Посмотрел на свою сестру.
Та утвердительно кивнула:
— Дай.
Брат демонстративно прикурил, затянулся и торжествующе повернулся к обалдевшим сверстникам.
— Видели?
У пацанов попадали челюсти.
Брат затушил сигарету и, развернувшись, гордо ушёл во главе компании по своим срочным подростковым делам.
И больше никогда в жизни не курил.
Уже больше 50 лет.
Потому что ему нужно было не курить.
Ему нужно было — не прятаться.
Какой нужно иметь характер, что бы вопреки себе иметь силы смотреть на то, как твой 15-летний сын курит рядом. Для этого нужно быть мудрым и волевым. Или, в данном случае, мудрой и волевой.
Именно такой и была моя тётка — удивительной женщиной.
Тётка с двоюродным братом и сестрой уехали в начале семидесятых, вместе с моими бабушкой и дедушкой. Мне тогда было девять лет. До этого я фактически у них и вырос — у бабушки с дедушкой я бывал чаще, чем дома. И когда они уехали — у меня забрали половину детского мира. Просто исчезли близкие люди, к которым я был привязан с рождения.
Почти двадцать лет нельзя было не то что приехать — нельзя было даже толком переписываться. Граница была заперта плотно, как сейф. Я скучал и постепенно привыкал к мысли, что больше их не увижу. А в восемьдесят девятом, когда Горбачёв впервые приоткрыл щель, я полетел к ним в гости.
Брат встретил меня в аэропорту. Позже он рассказывал, что не был уверен, узнает ли меня — в нашу последнюю встречу мне было девять. На что мать ему сказала:
— Ты его не узнаешь. Это  он узнает тебя.
Так оно и произошло.
Я приехал — и вдруг оказался дома. Не в своём, привычном кишинёвском доме, а в другом, который у меня когда-то отняли и который я уже мысленно похоронил. Тётка, брат, сестра. Запахи, голоса, манера говорить. Ощущение присутствия родных людей. То, что я считал ушедшим навсегда,на самом деле никуда не делось Оно оставалось  живым — и    находилось здесь, рядом, в нескольких метрах от меня.
И сама страна.
Это тогда была спокойная страна. Тихая, чистая, со своим внутренним ритмом, в который ты сразу попадал и переставал торопиться. Там не было того, к чему я привык: ни колбасных цехов, ни баев, ни мешков денег, ни голых девушек на деревьях. Не было ощущения, что ты постоянно стоишь на грани, ходишь по краю и должен крутить головой.
Я не сразу понял, чего мне там не хватает. Потом до меня дошло: грязи. Внутри у меня за последние два года накопилось столько грязи, что я сам перестал её замечать. А там, в Израиле, эта грязь стала видна. Как будто кто-то поднёс мне зеркало и спокойно подождал, пока я сам всё разгляжу.
В один из дней я поехал на кладбище к бабушке с дедушкой.
Я стоял у могил долго. Думал ни о чём конкретно. И кожей чувствовал связь  с этой семьей и с этой страной.
Вернувшись с кладбища, я вдруг понял: эта страна и есть моё место.
Не потому, что красиво. Не потому, что выгодно. А потому, что здесь часть меня. И здесь, кажется, можно перестать сидеть на ветке.
## Тыква
В Кишинёв я вернулся с принятым решением. Услышав о нём, моя жена не скрывала радости.
Я объяснил Сане и Коле, что выхожу. Дело оставляю им как есть. Делайте что хотите — я уезжаю в Израиль.Не могу сказать что они поняли мои мотивы, но и не противились.
Расстались мы тихо и хорошо. Без обид и без долгих разговоров. Они потом попробовали что-то продолжать без меня — не пошло. Один раз поехали — на них наехали по дороге, забрали почти всё. Второй раз не получилось договориться с поставщиками. Дело развалилось.
Об этом я узнал уже в Израиле.
Я долго думал потом, почему у меня всё шло, а у них без меня — нет. В голову лезли разные объяснения: что я был головой, что у меня были связи. Сейчас я думаю проще. Мне просто очень везло. И главное везение моё было в том, что я вовремя остановился. Не от ума — а потому что появился Израиль.
Я начал собираться. Подал документы. Пошли последние недели советской жизни — суетные, бестолковые, наполненные мелкой беготнёй по инстанциям.
И тут я сделал последнюю огромную ошибку  своей советской биографии.
Я поверил в рубль.
В тот момент, когда я начал собираться, доллар стоил от трёх до пяти рублей. У меня в диванах и чемоданах лежало около двухсот пятидесяти тысяч долларов в рублёвом эквиваленте. Огромные деньги. Даже для Израиля.
Мне советовали: меняй. Доллар будет дорожать. Рубль уже плывёт.
Я отвечал — не может быть. Это же советский рубль. Он стабильнее всего на свете.
К моменту моего отъезда — а это было всего через полгода — я с ужасом узнал, что доллар стоил от семидесяти до восьмидесяти рублей. Мои двести пятьдесят тысяч долларов превратились в десять.
Все годы, усилия, риски и планы пошли дымом из-за одной критической ошибки. В полночь моя карета превратилась в тыкву.
Десять тысяч долларов — это всё ещё были деньги. На первое время в Израиле — хорошие деньги. Но я ехал не с состоянием, а с обломком состояния. Не с каретой, а с тыквой.
На самом деле я уезжал нищим. Только тогда этого ещё не понимал.
## Военкомат
За пару дней до отъезда мне пришла повестка из военкомата.
Я был старшим лейтенантом запаса — после военной кафедры института. В стране в это время уже горел Баку, из резерва срочно стягивали офицеров. Меня вызвали явиться утром.
В военкомате стояла очередь — длинная, нервная, мужская. Все приходили со справками, медицинскими заключениями, объяснительными от врачей и работодателей. Все доказывали, почему именно их нельзя забирать. Почему они крайне ценные специалисты. Почему у них дети, болезни, проекты, тёщи. Военком сидел за столом и разворачивал всех подряд. Не читая. Не слушая. Просто кивком в сторону двери.
Очередь выходила оттуда с лицами, на которых было написано одно: всё.
Когда подошёл я, военком даже не поднял головы.
— Не доставай, — сказал он, увидев, что я полез в карман. — Спрячь.
Я всё равно положил бумагу перед ним.
Это была справка о том, что я через несколько дней выезжаю в Израиль на постоянное место жительства и что я официально подписал отказ от советского гражданства. То есть на момент этого разговора я уже не был гражданином СССР.
Военком прочитал. Поднял глаза. Несколько секунд смотрел на меня молча. Потом улыбнулся.
Встал из-за стола. Протянул руку.
— Ну, если так, — сказал он, — счастливого пути.
Я был единственным в той очереди кто не уехал из военкомата прямо на железнодорожный вокзал.
И все же на это вокзал я попал немного позже. Мы выезжали большой компанией- жена с сыном ,мои родители, моя бабушка и бабушка жены. И конечно я -опора старых и надежда молодых. Так я это тогда чувствовал.
Через несколько дней мы тихо погрузились в поезд Москва-Бухарест. Молча сидели у окна и ждали, когда состав тронется. Поезд дёрнулся, медленно поплыли мимо вокзальные фонари, и от этого движения внутри меня что-то окончательно отвалилось.
На этом мой Советский Союз закончился.
Я уезжал со смутными предчувствиями и слабыми надеждами, с десятью тысячами долларов в кармане и с твёрдым ощущением, что я понимаю, как устроен мир. Я вытащил себя из совхоза, прошёл Молдавпотребсоюз, переиграл Гитлера, увидел Москву и Ташкент, заработал и потерял.И тем не менее внутри зрела мысль о грандиозности ошибки, которую я совершил. Думать об этом не хотелось.
Через несколько месяцев в Израиле я буду без копейки, а моя семья — без куска хлеба.
Но об этом — уже следующая глава.

Глава5. Дело Труба


Я приехал совсем в другую страну, чем та, в которой был год назад.
За короткий период в Израиль, где проживало 4,5 миллиона человек, приехал почти миллион новых репатриантов. Страна была похожа на переполненный улей в жаркий летний день, который кто-то ткнул палкой.
Мой отец поехал в Иерусалим к своей сестре, а я с женой и сыном поехал к двоюродному брату на самый север Израиля. Мой брат служил офицером в израильской армии на самой северной границе, а его семью армия поселила в ближайший кибуц. В этом же кибуце оказались и мы.
Вся страна тогда участвовала в приёме новых жителей, и в израильских кибуцах существовала целая программа под названием «Первый дом на родине». Мы оказались участниками этой программы.
Израильские кибуцы — это воплощение советской идеи о коммунизме. То, что Советский Союз строил 70 с лишним лет, в Израиле реализовалось в кибуцах. От каждого по способностям и каждому по потребностям. Или почти по потребностям. Без денег и с работой на благо общины.
Кибуцники так к этому и относились. Когда я попросил у нового знакомого кибуцника, который работал в яблочном саду, принести мне после работы пару яблок, он посмотрел на меня как на инопланетянина. Для него это было немыслимо. «Что значит принести?» — спросил он. — «Ведь это принадлежит кибуцу». Тогда я впервые увидел, насколько мы разные.
В кибуце отсутствовали деньги. Все работали бесплатно, но при этом досыта ели, одевались и развлекались. Кибуцная столовая выглядела лучше любого кишинёвского ресторана. Чистота, гранит и мрамор, и замечательная еда. Три раза в день подавался шведский стол из нескольких блюд на выбор. Ты мог взять что хочешь и сколько хочешь. Вначале это вызывало восторг.
Однако вскоре возникло ощущение отсутствия целей и стремления. Ничего не менялось, и ты мог прожить десятки лет в этом сытом и стоячем болоте.
Новым репатриантам, таким как я, государство полгода платило пособие. В нашем случае это пособие получал кибуц. В течение этого времени мы ездили в близлежащий город и занимались в ульпане изучением языка.
Уже там, в кибуце, я попробовал работать. Я ходил на ферму и доил коров. Конечно, израильская ферма очень отличалась от советских ферм, на которых я работал. Не было той грязи и примитивных технологий. И всё же это была дойка коров, пусть и на современных каруселях. Я почувствовал сильную разницу между собой в кибуце и в советском совхозе, где я был главным врачом.
За работу на ферме кибуц платил мне деньги как вольнонаёмному. И всё же в таком бесцельном существовании долго находиться я не мог. Через какое-то время я почувствовал, что задыхаюсь и тону. У меня впервые возникло ощущение тупика. И мы решили уйти и перебраться в близлежащий город под названием Кирьят-Шмона. С иврита это переводилось как «городок восьмерых». Мы так его и называли — К8.
Перебравшись в городок, мы получили государственную квартиру в районе, заполненном такими же новыми репатриантами, как и мы.
Между кибуцем и городком К8 было всего 5 км. Но для израильской бюрократии это было непреодолимое расстояние. Наше пособие затерялось. Мы должны были начать получать деньги на свой счёт в банке, но месяц проходил за месяцем, а деньги всё не приходили.
День за днём мы приходили в банк и слышали неизменный ответ: денег нет.
У меня ещё оставались кое-какие сбережения от тыквы, в которую превратилась моя кишинёвская карета, но наступил день, когда закончилась и она.
Жизнь человека подобна высоковольтным проводам, которые тянутся и утекают куда-то за горизонт. Но между этими проводами вдруг появляются дни, как бетонные столбы, на которых и держится эта жизнь. И вот наступил такой день.
На нашем обеденном столе лежали полбуханки хлеба, миска риса и одно варёное яйцо. Денег не было вовсе, и одолжить практически не у кого. Я молча смотрел на этот стол и ждал, что жена выскажет мне хоть какой-то упрёк. Что она обвинит меня в создавшейся ситуации, спросит, как я допустил такое и почему не позаботился о них. Я бы напомнил ей, как хорошо она жила в Кишинёве благодаря мне. Объяснил бы ей, что моей вины в происходящем нет, и, может быть, сам обвинил бы её в неблагодарности. Я хотел, чтобы она упрекнула меня.
Но она молчала. Молча, как само собой разумеющееся, она разделила еду на две части. Половину отдала мне, а половину взяла себе с сыном. Упрёка не было ни в словах, ни во взгляде, ни в жестах. И от этого мне стало ещё хуже. Ибо обвинять я начал себя сам. Подсознательно я понимал, что не очень-то и виноват в сложившейся ситуации, но это была моя семья, а значит, и ответственность была моя.
И тогда я сделал то, чего пытался избежать до последней минуты, — позвонил родителям. Трубку взяла моя мать. Я объяснил ей, что у нас происходит, сказал, что в случившемся нет моей вины, и попросил в долг 100 долларов. Обещал вернуть, как только придут наши деньги. И моя дорогая мама в ответ сказала мне фразу, которую я помню дословно через столько лет. Она сказала: «Сынок, здесь капитализм. Выкручивайся как хочешь».
Сейчас, через много лет, я представляю себе, какую душевную боль должна была испытать она, чтобы, зная, что её сын и внук голодают, всё же дать мне такой ответ. Правильный ответ. Но тогда я воспринял это как оглушительный удар. Я положил трубку и несколько минут не мог прийти в себя. И понял, что я действительно должен что-то делать.
В тот же вечер я пошёл на простую и адскую работу. В соседнем городке был небольшой заводик с высокой заводской трубой. Каждую ночь какой-то трубочист в противогазе спускался внутрь этой трубы, зависал на люльке, подвешенной на канатах, и железной щёткой чистил трубу изнутри. В ту ночь этим трубочистом был я.
Это была самая длинная ночь в моей жизни. До сих пор помню запах несвежей резины, темноту и всепоглощающее чувство отчаяния, которое овладело мной. Как я сюда попал, думал я. Что я делал неправильно. Ещё несколько месяцев назад у меня были сотни тысяч рублей, подо мной работали десятки и сотни человек, и я чувствовал себя хозяином жизни. А сейчас я висел в нескольких десятках метров над землёй, и от этого ещё сильнее ощущал глубину своего падения.
Утром я выбрался из трубы другим человеком. Мне выдали обещанные 100 долларов, и я устремился навстречу к жене, чтобы пойти в супермаркет и купить еду. Деньги опять превратились из предмета в средство. Эти 100 долларов казались мне дороже тех сотен тысяч, которые когда-то были у меня.
По дороге в супермаркет мы, скорее по привычке, забежали в свой банк, в который приходили дважды в день с вопросом о деньгах. И банковский клерк, который до этого всегда с кислым выражением лица мотал головой и говорил: «Денег нет», вдруг заулыбался, закивал и сказал: «Деньги пришли».
Мы получили всю сумму за 4 месяца. Оказалось, мне не нужно было лезть в ту трубу. Всё разрешилось бы и так. Надо было просто дожить до утра. До одного грёбаного утра.
Именно так я думал в первую минуту. Но потом вдруг понял, что кто-то специально пинками загнал меня в эту трубу. Ибо без этой трубы я так и остался бы самонадеянным разгильдяем с непоколебимой уверенностью в собственное везение и собственную неуязвимость. Но эта труба выбила из меня эти иллюзии. Во всяком случае, так мне тогда казалось.


Глава 6.   Цыпленок Табака



История с трубой сильно сбила с меня спесь. Я вышел из неё скромнее и тише. Жизнь перестала быть пикником. И впервые тяжёлый груз ответственности опустился на мои плечи.
Мне срочно нужно было найти работу. Как ,впрочем и всем.
В наш городок одномоментно приехали тысячи новых репатриантов. Многие из них были людьми с огромным опытом и отличным образованием. Добившиеся в прошлой жизни серьёзных успехов. И все они искали работу.
Но работы не было.
В городке просто не существовало столько рабочих мест. Поэтому бывшие врачи, инженеры и учёные угрюмо мыли полы, разгружали фуры, а после этого по ночам шли работать охранниками.
Эмиграция — вообще страшная вещь. Ты сразу попадаешь на самый низ социальной лестницы. Любой бомж по статусу находится выше тебя. Он как минимум знает язык.
Нашей алие было тяжелее вдвойне. Мы приехали из закрытой страны и даже не представляли себе другой образ жизни. И приехали  мы  практически без денег.
Беда была и в другом.
Большинство из нас всю жизнь работали на государство. Люди ждали, что им дадут место. Искали, куда устроиться. Даже самые умные и образованные.
А мне всё время лезла в голову одна  мысль: если работы нет — её нужно создать.
Тогда это казалось мне настолько очевидным, что я не понимал, почему остальные этого не видят.
У меня был сосед — часовой мастер из Севастополя. Мы вместе жили ещё в кибуце, а потом почти одновременно переехали в город. Он был старше меня лет на пятнадцать и всю жизнь занимался ремонтом часов.
— Так открой мастерскую, — сказал я ему однажды. — Ты же это умеешь.
Он посмотрел на меня без особого энтузиазма.Но в конце согласился работать вместе.
Я обошёл весь городок и убедился, что в нём есть всего один часовой магазин. Нашёл помещение, договорился с поставщиками, открыл фирму и сделал в помещении  ремонт.
В последний момент сосед отказался.
Чего именно он испугался  — я так и не понял. Может быть, потерять последнее. Может быть — работать на себя.
Но к тому моменту я уже загорелся.
И открыл магазин сам.
Копыта из-под этого стола вылезли почти сразу.
Весь бизнес в Израиле держался на кредитах, обеспеченных чеками. Вместо одномоментной оплаты в тысячу шекелей ты выписывал десять чеков по сто — на десять месяцев вперёд. Так действительно было легче работать.
Но существовало одно условие: в день подачи чека на счету должна была лежать указанная сумма. Строго. Если не хватало хотя бы копейки — банк не оплачивал весь чек.
А это уже была катастрофа.
За десять неоплаченных чеков банк закрывал тебе кредит на год. Работа только  за наличные.
Кто же это тогда понимал.
Как говорил один мой знакомый:
— Если бы я сразу был таким же умным, как моя жена после…
Свои первые десять чеков мы набрали довольно быстро.
Но на этом подарки не закончились.
Оказалось, что от большого ума банковский счёт на магазин я сделал совместным с женой. И ограничения автоматически легли сразу на оба наших личных счёта.
Именно тогда у меня впервые возникло ощущение, что я делаю что-то не то. Иду по болоту, где самые надёжные кочки оказываются омутами.
Примерно в это время Саддам Хусейн начал обстреливать Израиль «Скадами», а я наконец смог подтвердить диплом ветеринарного врача и устроиться на работу в Оф-Хагалиль.
Это была огромная птицефабрика, на которой забивали, разделывали и упаковывали около сорока тысяч птиц в день. Меня взяли на фельдшерскую должность — проверять, здорова ли птица.
Работа была ужасная.
В резиновых сапогах, перчатках и переднике я сидел по десять-одиннадцать часов в день на конвейере, окружённый вонью куриных потрохов.
Но самым тяжёлым оказалось даже не это.
Работа начиналась в шесть утра. А значит, просыпаться нужно было минимум в пять. Каждый день.
Тогда для  меня это было пыткой.
На фабрике меня поразили две вещи.
Во-первых — проверка на кашрут. Рядом со мной сидели раввины и проверяли тушки птиц на соответствие нормам кашрута. Со стороны мне казалось, что они просто делают мою работу.
Потом я понял, что кашрут — это многотысячелетний свод ветеринарно-санитарной экспертизы. Задолго до Пастера и микробиологии.
Во-вторых — отношение государства к ветеринарной службе.
Предприятие не могло просто нанять «своего» врача. Оно подавало запрос в ветеринарное управление и получало специалиста от государства. Зарплату врачу тоже платило государство.
То есть ветеринарный врач никак не зависел от администрации фабрики.
У моего рабочего места висели две цепочки.
Когда я дёргал за первую — по всей фабрике раздавался звонок, и начальство неслось ко мне узнавать, что нужно исправить.
Ибо если не исправляли — я дёргал за вторую цепочку, и весь конвейер останавливался.
Минута простоя стоила фабрике огромных денег.
Я вспоминал кагульскую бойню, где был полностью зависим от администрации совхоза и был вынужден варить и есть потенциально негодное мясо. В Израиле такого произойти не могло. Система была другой.
Мне казалось что я очень много работаю. Через несколько лет тот израильский будет вспоминаться мне как санаторий.. Но в тот момент я чувствовал себя каторжанином.
В пять утра вставал. До вечера тяжело работал на фабрике. После этого ехал в часовой магазин и принимался за ремонт часов, которые жена набрала за день.
Пришлось учиться и этому ремеслу.
Домой я возвращался около девяти-половины десятого вечера, чтобы завтра опять встать в пять утра.
Фабрика выматывала. Магазин из-за отсутствия кредита дышал на ладан. Ощущение тупика становилось всё сильнее. Появились мысли что-то кардинально изменить.
И тут главный ветеринарный врач северного округа предложил мне место врача на строящейся аналогичной   фабрике в соседнем городе.
Нужно было лишь подождать полгода ее запуска.
Врач на фабрике получал раза в три больше меня, а вся работа заключалась в заполнении трёх листочков отчёта в конце дня.
Я согласился ждать.
Именно поэтому проработал на конвейере лишние полгода.
Когда через полгода главный врач сообщил мне, что место отдали другому, он даже не мог смотреть мне в глаза.
Оказалось, чей-то родственник только что закончил ветеринарный факультет в Италии.
В Израиле это называлось «витамин П». Протекция.
А у меня в этом смысле был полный авитаминоз.
Я уволился в тот же день.
Следуя своей теории о том, что работу нужно создавать самому, я открыл ветеринарную клинику.
Это была даже не клиника.
Одна маленькая комната.
Вместо хирургического стола — обычный кухонный стол. Вместо перегородок — клеёнчатые занавески. Пара старых кресел. Подержанный журнальный столик.
Денег не было. Но я всё равно начал.
Работы почти не было тоже.
В городке уже существовала старая ветеринарная клиника, которую все знали. Да и домашних животных тогда держали немного — большинство жителей были выходцами из восточных стран.
Поэтому я начал ездить по мошавам.
Мошав — это сельскохозяйственное поселение, где у каждого жителя есть своя личная  ферма. В отличие от кибуца, где всё общее. Мошавы обычно создаются людьми одного происхождения.
Мошав Алма, о котором пойдёт речь, был основан выходцами из Ливии.
Работы там у меня всегда было много. Люди относились ко мне тепло и приветливо, несмотря на мой тогда ещё кривой иврит.
Всё было хорошо.
Пока со временем я не стал замечать странные вещи.
Люди, с которыми у меня ещё вчера были замечательные отношения, вдруг начали коситься, отвечать сквозь зубы, холодно реагировать, отворачиваться.
Причём как будто сразу все.
Я терялся в догадках.
В этом мошаве у меня был близкий приятель — Амос. Мы были ровесниками, много общались и во многом одинаково смотрели на жизнь.
К нему я и пришёл с прямым вопросом.
— Амос, что происходит? Почему люди так изменились?
Он опустил глаза, потом посмотрел на меня и спросил:
— Ты почему не пьёшь кофе?
Это был самый неожиданный ответ из всех возможных.
Дело в том, что я терпеть не могу кофе. Даже после глотка чувствую себя плохо. А чем кофе крепче — тем хуже.
А эти ребята варили не кофе. Они варили термоядерный концентрат. В маленькую чашку размером с мензурку умудрялись утрамбовать полкило свежемолотого кофе и ещё щедро приправляли всё это кардамоном и какими-то специями, напоминавшими смесь цемента с тротилом.
Если от обычного кофе мне становилось плохо после того, как я его пил, то от их кофе мне становилось плохо уже после одного взгляда.
При этом в каждом доме, как только я переступал порог, мне с лучезарной улыбкой предлагали именно этот кофе.
А я с не менее лучезарной улыбкой отвечал:
— Нет, спасибо, не хочу.
Я был уверен, что веду себя идеально. Не навязываюсь, ничего не прошу, наоборот — стараюсь не утруждать людей.
А оказалось — всё наоборот.
Я посмотрел на себя их глазами.
Человек приходит в дом — и отказывается принять угощение. Не хочет даже попробовать. Значит, брезгует. Не принимает гостеприимства. Считает себя выше.
— В этом проблема? — спросил я.
— Конечно, — ответил Амос. — Люди думают, что ты ими брезгуешь.
И вот тут я понял, что у меня действительно проблема.
Я не хотел портить отношения с жителями мошава. Они были не просто моими клиентами — они были замечательными людьми.
Но и пить их кофе я не мог даже под угрозой расстрела.
Я долго думал, пока меня вдруг не осенило.
— Скажи, Амос. Обязательно именно кофе? Или важно просто что-то принять?
— Люди хотят, чтобы ты принял их гостеприимство. Выпей что-нибудь, съешь что-нибудь — дело не в кофе.
— Даже воду?
— Да хоть воду.
И я понял, что проблема решена.
— Тогда принеси мне кока-колу, — сказал я. — И я знаю, что твоя мама готовит лучший кускус, который я когда-либо пробовал.
Амос буквально подпрыгнул и радостно поскакал на кухню.
С этого момента всё изменилось.
Заходя в любой дом, я больше не отказывался. Сразу  сам просил что-нибудь попить или  поесть .
И отношения с жителями мошава не просто вернулись — они становились всё лучше по мере того, как я наглел.
История с кофе заставила меня посмотреть на себя со строны.
Я действительно пытался быть скромным. Не навязываться. Не мешать. Быть «нормальным».
Но постепенно начал замечать странную вещь.
Чем больше я старался жить правильно — тем меньше становился похож на самого себя.
Лучше всего мои тогдашние мысли выразил актёр Михаил Козаков:
«Мне очень нравится Израиль. Мне не нравлюсь я в Израиле».
Это было именно про меня.


Глава 7. Куколка



Сначала это были мелочи. Небольшие, почти незаметные отклонения в сторону. Я начал снова рисковать. Не из-за жажды больших денег. Просто внутри нарастало ощущение тупика.
Клиника едва держалась. Работы не хватало. Денег тоже. Жена снова была беременна.
Ответственность давила всё сильнее. И я начал возвращаться к старому способу мышления.
Со своим приятелем Фимкой из Бишкека мы стали возить куриные яйца на арабский рынок в Назарете. По сути занялись чистой контрабандой.
 В Израиле производство яиц было жёстко квотировано. Фермерам даже платили за то, чтобы они не производили больше нормы. Но излишки всё равно оставались.
И вот мы — два молодых идиота — ездили по мошавам, брали яйца в долг под моё слово, грузили их в старенький Фимкин бусик и везли в Назарет.
 Выезжали мы обычно затемно, чтобы успеть на рынок к рассвету. На самом деле это было чистым безумием. Любого полицейского или работника налоговой было достаточно, чтобы испортить нам жизнь на годы вперёд. В Израиле с такими вещами не шутили.
Поэтому мы замирали на дороге при виде каждого полицейского и шарахались от любой подозрительной машины.
На рынке нас уже ждали. Арабы быстро растаскивали товар. Деньги считали прямо на ящиках. Мы грузились обратно и ехали отдавать долги мошавникам. Оставшееся делили между собой. При этом оставшееся было копейками.
Но хуже всего было даже не это.
Я понимал, что снова начинаю делать вещи, от которых нормальные люди шарахаются.
И всё равно делал. Уже машинально.
Поэтому, когда у меня сломался мой старенький Ситроен, я даже не задумываясь решил обмануть страховую компанию.
Ночью мы с друзьями загнали машину в горы. На одном из поворотов я «слетел» в овраг. Машина ткнулась носом в камни и замерла. Резко натянулся ремень безопасности. Я почувствовал во рту вкус крови и вылез наружу. Зрелище было феерическое. Вверху в темноте встревоженные друзья окликали меня, пытаясь выяснить, что со мной. Далеко внизу простирались освещённые холмы Галилеи. И посреди всего этого сидел я на крыше машины, которую только что сам скинул в обрыв.
Заметных повреждений я почти не получил. В отличие от машины. Поэтому дома на глазах обалдевшей жены сделал себе стеклом на лице ещё несколько порезов. В тот раз даже моя терпеливая жена начала отчитывать меня.
Утром я пришёл к страховому агенту с видом человека, пережившего катастрофу. Он посмотрел на меня так, будто видел таких идиотов уже сотнями. Наверное, так оно и было. Тем не менее страховая выплатила деньги
И всё это время внутри меня росло неприятное ощущение. Я вроде пытался жить спокойно. Пытался встроиться. Пытался стать нормальным. Но чем дальше — тем сильнее становился похож на самого себя.
Только теперь всё это выглядело уже не как авантюры времён перестройки. А как нервные, опасные движения человека, который задыхается.
Примерно в это же время я решил продать свой небольшой часовой магазин. Причин было несколько. Главная — жена на последних месяцах беременности, денег не хватает, а сам я уже разрываюсь между разными делами.
 С трудом появился покупатель. Единственный нормальный вариант.
Он сказал:
— Хочу свой отдельный договор аренды с хозяином помещения.
Я сразу понял, что хорошего из этого получится мало. Хозяина я знал. Тяжёлый человек. Очень богатый и очень жадный. Любой разговор с ним — через усилие. Тем не менее я ему позвонил.
 И вдруг он начинает рассказывать мне про какой-то старый долг. Долг, которого не существовало.
Ситуация была простая: предыдущий владелец был должен новому владельцу помещения. Когда я заходил в бизнес, этот вопрос давно закрыли взаиморасчётом. Все это знали. И новый хозяин, и я. Но он вдруг решил выставить этот долг ещё раз.
— Верни, — говорит, — иначе разговора не будет.
А у меня этих денег просто нет. Я пытаюсь объяснять. Подключаю старого владельца. Доказываю. Как об стенку.
У  меня уже начинает гореть. Мой покупатель нервничает. Время уходит.
 И в какой-то момент я срываюсь.
Начинаю телефонный разговор с хозяином спокойно. Но к концу разговора  уже рассказываю ему всё, что думаю про него, его родственников и домашних животных.
 С эпитетами, пожеланиями и обещаниями. Короче — без тормозов. И в конце сам бросаю трубку.
Сижу возле таксофона и понимаю: всё. Я только что сжёг единственный мост, через который была переправа. А магазин мне нужно продать. Очень нужно. Потому что к тому времени я уже буксовал на все четыре колеса. Сижу и не знаю, что делать.
Был у меня тогда один знакомый. Клиент по ветеринарной клинике. Русскоязычный, но родившийся и выросший в Израиле. Единственный человек из моих знакомых, который, как мне казалось, действительно понимал эту страну. Я позвонил ему. Рассказал всё подробно.
Он говорит:
— Подожди пятнадцать минут и позвони снова.
Я даже разозлился.
— Ты меня вообще слышал? Я ему только что такое наговорил… Этот гад даже трубку не возьмёт.
А приятель отвечает:
— Просто позвони.
Я не поверил ни одному слову. Но делать было нечего. Подождал. Позвонил. «Гад» взял трубку. И начал разговаривать со мной так, будто ничего не произошло. Вообще ничего. Как будто я не орал на него десять минут назад. Как будто не посылал его на все стороны света. Как будто этого разговора просто не было.
И вот тогда до меня начала доходить очень не приятная мысль- я  ничего не понимаю. Ни в этой стране. Ни в этих людях. Ни в правилах, по которым здесь всё работает.
Я действовал так, как действовал бы там, откуда приехал. Там бы я всё сжёг. А здесь это, похоже, было просто началом разговора.
В итоге мы спокойно договорились. Он подписал договор с новым арендатором. Я продал магазин и вышел из этой истории.
 Но ощущение осталось. Я всё чаще ловил себя на мысли, что живу в стране, правила которой так до конца и не понял.
Примерно в это время уехал Фимка. Просто однажды собрался и вернулся в Бишкек. До отъезда он, как и я, пахал на заводе по десять-одиннадцать часов в день за какие-то жалкие деньги. Мы много разговаривали. Оба чувствовали одно и то же: что-то идёт не так.
Через месяц после отъезда он начал звонить. И рассказывать совершенно невероятные вещи. Что СНГ изменился. Что там сейчас сумасшедшие возможности. Что деньги валяются под ногами. Он рассказывал про валютные обмены. Про мешки российских рублей. Про поездки в Москву. Про огромные прибыли.
Я слушал очень недоверчиво. Ибо  слишком хорошо помнил страну, из которой уезжал.
А потом Фимка приехал в Израиль в гости. И я всё увидел сам.
Он приехал в кашемировом пальто. С полными карманами денег. Три раза в день ел в ресторанах. Каждый день ездил на стрельбище пострелять из пистолета просто так.
Но дело было даже не в деньгах. Он не играл. Было видно, что это его обычная жизнь.
Он снова двигался с той скоростью, которую я когда-то хорошо знал.
И вместе с ним в мою жизнь вдруг вернулся запах прошлого.
 Азарт. Риск. Большие возможности. Ощущение движения. Он смотрел на меня и говорил:
— Что ты здесь сидишь? Ты считаешь копейки. Там за полдня я зарабатываю  больше, чем здесь за месяц.
И я понимал, что он говорит правду. В тот момент мне стало окончательно ясно: проблема не в Израиле. Проблема во мне.
Именно в тот момент я попал на приём к одному человеку из промышленной палаты Израиля. Он был крупным бизнесменом и на волонтёрских началах консультировал начинающих предпринимателей.
Я сел напротив него — и вдруг впервые за несколько лет почувствовал, что разговариваю с человеком своего уровня. Настоящий костюм. Отличный одеколон. Но главное ум. Ум был виден во всём: в глазах, в интонации, в скорости мышления.
И я неожиданно для самого себя сказал:
— Я думал, таких людей в Израиле вообще нет.
Он рассмеялся.
— Ты просто попал не туда, — просто ответил он.
И объяснил: если бы я оказался ближе к центру страны, если бы жил среди другой среды, всё могло сложиться иначе.
 По его оценке выходило, что здесь я просто быстро достиг потолка. А все мои старания были бесполезны, как бесполезны 10 литров воды, залитые в литровую банку.
Вместо положенных 15 минут мы проговорили часа два. На самые разные темы. Я просто истосковался по такому общению. В конце беседы мы прощались как закадычные друзья.
И я серьёзно задумался: а может, всего лишь нужно переехать в центр? Но было уже поздно. Разочарование внутри меня к тому моменту выросло слишком сильно.
Я всё чаще думал о возвращении. Не потому, что Израиль был плохим. А потому, что там, в СНГ, я снова мог стать собой. Я думал: если не поеду — потом всю жизнь буду задавать себе вопрос: а что было бы, если бы я всё-таки поехал?
И сейчас я действительно задаю себе этот вопрос. Только вопрос уже другой. Не: что было бы, если бы я поехал. А: что было бы, если бы я тогда НЕ поехал. Потому что я поехал.


Глава 8. Шпагат



Кафе на окраине румынского города Тырговиште. Мы заходим втроём — я, жена и её младшая сестра Анка. Садимся за столик в углу. Официантка приносит меню.
Я привычно пытаюсь нащупать на груди очки, которые обычно висят на шнурке. Оказывается, я забыл их дома.
 Заказ делает Анка.
Я раскладываю на столе документы. Румынский старый паспорт жены, её румынское свидетельство о рождении.
Жена молчит. Она вообще постоянно молчит после операции. Точнее, даже после того, как мы узнали диагноз.
Анка смотрит на меня вопросительно.
 Я коротко объясняю.
Срок действия старого паспорта закончился. Нужен новый паспорт, ибо без него я не смогу сделать жене медицинскую страховку. Без страховки мы не сможем начать лечение в ближайший понедельник. Для получения нового паспорта нужно румынское свидетельство о рождении.
Вот в этом свидетельстве и есть проблема.
Свидетельство лежит передо мной. В нём заполнено всё, кроме строки с идентификационным номером жены. В старом паспорте номер есть. В базе данных МВД тоже есть. Но в свидетельстве номер отсутствует.
Это ошибка не наша, а паспортного стола. Тем не менее чиновник, у которого мы были час назад, развёл руками и сказал ехать в Бухарест в центральный офис.
 Очередь на приём — две недели. Сегодня среда. В понедельник мы должны быть со страховкой в бухарестской больнице Фундень, чтобы начать лечение. Мы и так затянули.
Я говорю Анке: — Просто впиши номер.
Я только что был в канцелярском магазине и купил чёрную чернильную ручку. Чтобы новая надпись не отличалась от старых.
 К чиновнику я собираюсь вернуться через пару часов и заявить, что в Бухаресте в центральном офисе признали свою ошибку и сами вписали мне номер в свидетельство.
Потому что у меня нет этих двух недель.
Я кладу перед Анкой свидетельство. Кладу ручку. Кладу паспорт с номером, чтобы переписывала с него.
— Только медленно. По одной цифре. Каждую проверяй по трижды.
Анка кивает. Берёт ручку. Наклоняется над свидетельством.
И в этот момент жена, которая всё это время сидела молча, выпавшая из реальности, поднимает голову. Смотрит на нас. И вдруг — резко — выхватывает у сестры ручку.
— Да что вы возитесь…
Она наклоняется над бумагой.
Я не успеваю.
Она пишет первую цифру. Пять. Правильно. Вторую. Ноль. Правильно. Третью. Ноль.
В паспорте третья цифра — пять.
Она пишет ноль.
Я смотрю на свежие чернила и не могу вдохнуть.
Жена поднимает на меня глаза, и я вижу, как они наполняются отчаянием. Отчаяние плещется в её глазах.
 И я понимаю, что она сейчас выбежит на улицу и бросится под машину.
Рядом начинает плакать Анка. Даже не плакать — скулить.
Я накрываю руку жены своей ладонью. Скорее чтобы удержать, а не поддержать.
— Ничего страшного, — слышу я свой голос, — мы что-то придумаем.
Идиот, — думаю я про себя. Что ты придумаешь? Это катастрофа.
— Придумаю, — упрямо повторяю я вслух, — попробуем это исправить.
Исправить. Я моментально вспоминаю стирающие фломастеры, которые только что видел в канцтоварах.
Жена наконец начинает плакать, и отчаяние постепенно вытекает из её глаз.
— Поехали, — говорю я, вставая из-за стола.
Мы едем обратно в канцелярский магазин. Я покупаю стирательный фломастер и возвращаюсь в машину. Раскладываю свидетельство на руле.
И опять понимаю, что у меня нет очков. Я забыл их утром дома. Ладно. Неважно. Сейчас главное — не ошибиться.
Румынское свидетельство о рождении — это практически лист промокашки с водяным узором сверху.
Я переворачиваю свидетельство лицом вниз и на обратной стороне наношу в самом углу маленькую чернильную точку. Потом беру фломастер и пытаюсь точку стереть. Бумага моментально расползается от химиката, протираясь почти до дырки.
Я понимаю, что и этот мост сгорел.
Но в понедельник она должна начать лечение.
Внезапно в голове возникает слово — катай.
 Я наношу чернильную точку в другой угол свидетельства и вместо того, чтобы тереть, пробую катать кончик фломастера по точке, почти положив фломастер на лист.
Сначала ничего не происходит. Потом точка медленно начинает тускнеть.
Я прокатываю фломастер по точке ещё раз. Точка исчезает.
Я не верю себе и ставлю в углу ещё одну точку.
Прокатываю два раза, и эта точка тоже исчезает.
Сейчас самое важное. Нужно уничтожить часть цифры, которую я без очков с трудом различаю. Нужна помощь. Нужны глаза.
Я поворачиваю голову и понимаю, что жена с сестрой плачут, забившись в угол машины. Помощи не будет.
Я максимально отодвигаю лист от глаз и закрываю один глаз, пытаясь вторым сфокусироваться на цифре.
Мне нужно скатать верхнюю левую часть цифры ноль, чтобы сделать заготовку под пятёрку.
 Медленно и осторожно я прокатываю фломастер, крепко зажмурив один глаз. После второго раза часть цифры исчезает. Есть заготовка.
Теперь самое главное — нужно дорисовать к заготовке перевёрнутую галочку, чтобы получилась пятёрка.
 Одно правильное движение. Одно.
 Заготовка двоится в глазах. Я задерживаю дыхание как перед выстрелом и рисую галочку.
Заготовка превращается в пятёрку. Пятёрка корявая, не очень похожая на первую. Но это пятёрка, а не ноль.
Я поворачиваю голову и говорю:
— Хватит плакать. Поехали в паспортный стол. Я всё исправил.
Они замолкают, смотрят на свидетельство и вдруг начинают плакать ещё громче. Но это уже плач облегчения, а не отчаяния.
На следующий день мы делаем медицинскую страховку, и в понедельник утром я везу жену из Тырговиште в бухарестскую больницу Фундень.
Прямо перед Бухарестом мы проезжаем перекрёсток на международный аэропорт Отопень.
И я вдруг вспоминаю, как именно через этот аэропорт началось моё возвращение из Израиля в Кишинёв 23 года назад.
###
В аэропорту тогда меня встретил Саня. Это был всё тот же Саня, что и четыре года назад — совсем не изменился. И приехал он всё на том же Жигуле, на котором мы в первый раз ездили в Ташкент.
Для меня в Израиле пронеслась целая эпоха. А здесь всё как будто бы застыло. Нет, даже не застыло — стало хуже. В день, когда мы улетали из Бухареста в Израиль в 1990-м, в Румынии были беспорядки шахтёров. С тех пор порядка больше не стало. Убитые дороги. Унылые пейзажи. Хмурые люди.
Мы с Саней погрузились в его старенький Жигуль и, не задерживаясь, покатились в сторону Молдавии.
Молдавский пограничник на таможне долго изучал мой израильский паспорт и молдавскую визу. Даже куда-то уходил советоваться. Было видно, что гости из Израиля бывают у них не часто.
В Кишинёв мы въезжали уже ночью. Я очень ждал встречи с городом.
Ещё в Израиле, по дороге в Тель-Авив, я засыпал в чистом кондиционированном автобусе «Мерседес», и мне снился старый пыльный советский «Икарус», который студентом возил меня к родителям. А когда я просыпался, то понимал, что хочу опять в этот «Икарус».
Так с удивлением для себя я обнаружил, что сентиментален.
Въезд в Кишинёв я пропустил. В городе не горел ни один фонарь. Было ощущение, что мы переехали из одного поля в другое. Только редкие освещённые окна говорили, что мы находимся уже в городе.
После сверхосвещённого Израиля контраст был разительным.
Дальние родственники моей жены недавно уехали в Америку, закрыв свою трёхкомнатную квартиру.
 Именно в неё я и вселился на следующий день.
Обокрали меня сразу. Я вернулся из продуктового магазина и обнаружил вскрытую дверь.
К моему счастью, Санин отец посоветовал не идти в новую квартиру сразу с деньгами, а оставить деньги у них. Именно благодаря этому деньги остались. Но вещи вынесли все. Хорошие и дорогие израильские вещи.
Ворам даже не пришлось их складывать — вещи всё ещё находились в чемоданах.
Вот вместе с чемоданами и унесли.
Сначала я даже растерялся. Со мной такое происходило впервые. Потом меня накрыла злость. Я понимал, что это бесполезно, но всё равно скрипел зубами.
Милиция, которую я вызвал, откровенно скучала.
 В конце один из них прямо заявил мне, что таких краж полно, а у милиционеров зарплата смешная.
Я сразу предложил добавить к зарплате, но потребовал гарантии. Договорились, что доплата будет по факту выполнения работы.
К сожалению, эти деньги так и остались у меня — ничего они не нашли.
Получив урок, я сразу заменил хлипкую дверь квартиры на железную.
И начал обзванивать старых друзей. Один из первых звонков сделал Вике.
Мы дружили с самого начала института. Первого сентября первого курса мы сильно повздорили из-за того, что я для выпендрёжа закурил прямо в аудитории.
А после этого стали близкими друзьями.
Вика была необыкновенной женщиной. Метр девяносто роста и абсолютно мужской характер. Причём характер именно настоящих мужчин, а не рафинатов. Мужества в ней было больше, чем у многих знакомых мне мужчин, включая возможно и меня.
В 13 лет она заболела диабетом — что сильно осложняло ей жизнь. Оптимизма и упорства от этого у неё меньше не стало. Именно Вике я оставил своё место в Молдавпотребсоюзе, когда уезжал в Израиль.
Вика обрадовалась, когда услышала мой голос, но оказалось, что она сильно простыла и уже неделю не выходила из дома.
Я заскочил в ближайший продуктовый магазин и, набрав пакет простейших продуктов, поехал проведать больную.
Её шестилетняя дочь сразу залезла в кулёк с продуктами, нашла в нём банку сметаны и стала усиленно её наворачивать. Извозилась вся. Выглядело забавно. Я засмеялся.
— Она уже полгода не ела сметану, — сказала Вика.
— Почему? — спросил я, продолжая смеяться.
— Денег нет, — просто ответила Вика.
Я даже не сразу вник в то, что она сказала. Когда же смысл её слов дошёл до меня — стало жутко. Шестилетний ребёнок полгода не ест сметану, потому что её тридцатилетняя, не ленивая мать не может на эту сметану заработать.
Что же происходит в этой стране?
Я предсказуемо предложил Вике деньги. Вика предсказуемо отказалась. Позже мне пришлось придумывать для неё несуществующие задания, чтобы всучить ей хоть немного денег. Например, я посылал её на другой конец города, чтобы узнать судьбу нашей общей знакомой, про которую я и так знал, что та давно живёт в Израиле. Вика опрашивала её бывших соседей и приносила мне «новость». После чего соглашалась взять 20 долларов за «работу».
В первые недели в Кишинёве я просто ходил по городу и пытался понять, куда же я попал.
Картина складывалась противоречивая. С одной стороны, люди зарабатывали по 50–100 лей в месяц. То есть 10–20 долларов. С другой стороны, уже существовали западные товары, которые стоили непомерно. Например, сникерс стоил 3 лея. Это примерно зарплата за день.
Я никак не мог сопоставить такие цены и зарплаты, пока не забрёл в один овощной магазин. Картошка стоила 5 бануц. Оказалось, что при такой цене на картошку можно было прожить и на 100 лей в месяц. Если, конечно, работать.
Вся страна была одной ногой в прошлом, а другой ногой пыталась найти опору в будущем. И в результате сидела на шпагате. Разброс был во всём. Например, пачка местных сигарет стоила 0,5 лея, а пачка «Мальборо» — в 10–12 раз дороже, то есть зарплату почти за два дня работы.
Но во всём этом хаосе таились огромные возможности. Уже появились первые фирмы, первые банки, и предприимчивые люди уже начали зарабатывать деньги.
Раз в неделю я созванивался с женой и рассказывал ей свои наблюдения и мысли. В какой-то момент, почувствовав, что меня уже затягивает, жена просто прилетела на разведку с нашим младшим сыном. В квартире собралась шумная компания старых подруг и однокурсниц жены. Мы вспоминали прежние времена и ощущали, что время вернулось назад.
Тем не менее, пробыв в Кишинёве неделю, жена заявила, что жить с детьми в этой стране невозможно. Мне это тоже было очевидно. И мы оба отлично понимали, что это значит. Жизнь на расстоянии.
Говорят, что ни у кого прежде это не получалось. Неужели не получится и у нас?
Так вместе с Молдовой на шпагате оказались и мы.
Среди прочих бывших друзей на встречу к жене пришла её близкая подруга Машка. Единственная из всех она была не замужем.
Оказалось, что она работает в какой-то умирающей фирме, которая практически не платит зарплату.
 Машка долго жаловалась мне на тяжёлую жизнь и негодяя директора. На придирки родителей и ссоры со старшим братом.
Мне же для работы нужен был зиц-председатель. Ибо я был иностранным гражданином и ничего на себя открыть не мог. И Машка со всеми своими проблемами казалась идеальным вариантом. Я предложил ей работать у меня.
Она думала сутки. Вроде даже ходила к гадалке. Но на следующий день сообщила, что согласна.
Я же видел перед собой три дороги.
Первая — трастовые компании. Когда фонд собирал у населения полученные от государства бонны и  скупал на них предприятия.  Приватизация. Этот путь я тогда ещё не до конца понимал.
Второй — бартерные фирмы. Когда люди не покупали, а обменивали товар на товар, зарабатывая на обеих позициях. Но в бартере можно было попасть на неликвидный товар и потерять деньги, которых у меня тогда  и так было кот наплакал. Я не стал рисковать.
Ну и третья дорога — валютные кассы. Кассы казались мне наиболее перспективным бизнесом, ибо ты не вкладывался в товар, рискуя потерять деньги. Твои деньги и были товаром. Кроме того, у Фимки в Бишкеке получилось именно это. Я был уверен, что получится и у меня.
Мы оформили на Машку фирму.
Санина мама познакомила меня с директором бывшего студенческого кафе «Фрунзе Верде» — расположенного в самом центре города, в 300 метрах от памятника Штефану, прямо напротив цветочного базара. Он предложил мне место под кассу  у входа в кафе с окошком на улицу. До этого там была гардеробная.
Вместе с Машкиным отцом и его сварщиками мы оборудовали защищённую комнату с решётками и железной дверью. Неделю мы обустраивали место согласно многочисленным требованиям Национального Банка. После чего подали документы на лицензию.
Усталый клерк из валютного отдела осмотрел наше помещение, задав Машке пару вопросов по инструкции.
 И 15 ноября 1994 года — в дождливый и серый день — мы наконец получили из Национального Банка лицензию номер 134 , на покупку и обмен иностранной валюты.
Тяжело и медленно этот перегружённый надеждами поезд наконец тронулся с места.



Глава 9. Мойдодыр I'll be back



Машкин брат Гриня появился в кассе на следующий день и настоятельно рекомендовал сразу решить вопрос с крышей.
Гриня тоже был бизнесмен, но по непонятной мне тогда причине не хотел брать Машку к себе.
Гриня долго и путано объяснял мне, почему хорошая крыша — это главный актив бизнесмена, после чего сразу заявил, что у него есть знакомые бандиты, с которыми он, оказывается, уже предварительно договорился.
Про крышу я, конечно, слышал и до Грини. Но настоящих уголовников увидел впервые в жизни.
На вид казались вполне нормальные ребята. Правда, немного отстранённые.
Мы встретились в каком-то кафе, и встреча длилась не более трёх минут.
Казалось, что лежащая перед ними еда интересовала их гораздо больше, чем разговор со мной.
Оба ели в солнцезащитных очках. Один умудрялся ещё и есть с зубочисткой во рту.
За время встречи они назвали мне только свои имена — Васек и Вовчик — а также небольшой процент с прибыли, который мы должны будем отдавать им ежемесячно.
После чего парни вообще перестали обращать на нас внимание, и Гриня потянул меня к выходу, чуть ли не вытирая пот со лба.
Машка тем временем напряжённо ждала в кассе первого клиента.
Машка была твёрдо уверена, что бизнес будет успешным только в том случае, если первым клиентом будет мужчина.
Если же первой придёт женщина, то можно сразу закрываться.
Пока я подтрунивал над Машкиными суевериями, подошли первые клиенты.
Это было сразу двое мужчин.
Машка выдохнула с заметным облегчением и подмигнула мне.
И работа действительно пошла.
Сначала вроде внешне ничего не изменилось.
Я по-прежнему жил скромно и экономно. И раньше я всегда очень неохотно тратил именно на себя.
Но постепенно заметил, что иногда позволяю себе утром поехать на работу на такси вместо троллейбуса.
Именно это было явным показателем того, что я начал внутренне ощущать, будто кто-то приоткрыл окошко в душной комнате.
Сильного сквозняка, наполняющего лёгкие, ещё не было, но дышать стало ощутимо легче.
И пропало многолетнее израильское ощущение движения в тупик.
В марте 1995 мы уже открывали вторую кассу.
Место под кассу нашла именно Вика.
Она всегда умела легко знакомиться с самыми разнообразными людьми.
В тот раз это был директор магазина «Опель», расположенного на центральной улице Рышкановки. Напротив Дворца профсоюзов с ночными дискотеками.
Директор заикнулся о том, что хотел бы кассу в магазине, Вика сразу связала его со мной, и через неделю мы уже устанавливали большой рекламный щит с курсами валют и окошками в магазине «Опель».
Именно тогда к нам и пришёл Толик.
Он появился в первой кассе на Гоголя в конце марта и сразу обратил на себя моё внимание.
И дело было даже не в его росте более двух метров.
Просто он улыбался.
На фоне угрюмых и сосредоточенных постсоветских лиц, окружавших меня тогда, его улыбка сразу бросалась в глаза.
Оказалось, что он программист, который написал программу для валютных касс.
Именно с ней он к нам и пришёл.
Программа действительно была нужна.
У нас тогда было шесть валют, и на каждую приходилось заполнять кучу бумаг.
В конце дня набегало под тридцать листов писанины.
А уж считать это всё было чистым наказанием.
Программа Толика писала и считала сама.
Но была одна проблема. Для программы нужен был компьютер.
Тогда это были ещё первые компьютеры, и стоили они дикие деньги. 1200 долларов. Плюс 300 долларов сама программа.
Это была цена как минимум комнаты в общежитии. За то, с чем мы в принципе и так справлялись.
Я подумал, что для меня это слишком дорого.
Но Толик мне по-человечески понравился, и не хотелось сразу и категорично ему отказывать.
Слишком уж воодушевлённо он описывал все преимущества новой программы.
И тогда я предложил ему купить его программу вместе с компьютером, но не сразу, а в рассрочку на 10 месяцев.
Я был уверен, что он откажется.
В Молдове тогда никто даже не слышал про такие рассрочки.
Это в Израиле можно было купить полквартиры на чеки.
А здесь человеку нужно было сначала самому купить компьютер за свои деньги, отдать его мне и потом десять месяцев ждать, пока я всё выплачу, чтобы получить свои 300 долларов за программу.
Но Толик спокойно сказал:
— Хорошо, — не переставая улыбаться.
И вот тут он стал мне по-настоящему интересен.
Я с удивлением обнаружил человека, который мыслит настолько широко.
Он был похож на израильского предпринимателя из промышленной палаты, с которым я столкнулся перед самым отъездом.
Это сразу бросилось мне в глаза.
Предсказуемо у нас оказалось много общих тем, и я даже повёз его смотреть место новой кассы на Рышкановке.
Ещё издалека я увидел невероятное — оба окошка моей ещё не открытой кассы широко распахнуты, а перед кассой стоит очередь из людей, меняющих деньги.
Оказалось, что охранники магазина «Опель» просто зашли в неработающую кассу, открыли окошки и начали сами работать.
Я был в бешенстве.
Ибо если бы Национальный Банк зафиксировал работу без лицензии, то нам бы её уже не выдали никогда.
Это не говоря о других проблемах, например с налоговой.
Я громко распекал нерадивых охранников, пытаясь связаться с их руководством, когда Толик тихо сказал:
— Похоже, это будет очень хорошая касса.
Я замер, пытаясь понять, что он имеет в виду.
Отвернулся от охранников и посмотрел на стоящих перед кассой людей.
До меня дошло, что очередь перед ещё не работающей кассой действительно выглядит многообещающе.
Всю мою злость куда-то сдуло.
Как бы то ни было, 1 апреля 1995 года Национальный Банк Республики Молдова выдал нам вторую лицензию номер 232 на кассу в магазине «Опель».
Пару дней мы острили на тему того, что, выдав лицензию именно первого апреля, Национальный Банк, наверное, пошутил, но уже через неделю оказалось, что это совсем не шутка.
Толик оказался прав — касса взлетела с первых дней.
Особенно после того, как я сделал эту кассу круглосуточной.
Каждую ночь в два часа в находившемся напротив Дворце Профсоюзов заканчивалась дискотека, и толпа людей разных возрастов выстраивалась в очередь перед моей кассой, меняя валюту по очень выгодному для меня ночному курсу.
Даже таксисты, быстро сообразив схему, стали выстраиваться ночью именно возле нас в ожидании клиентов с деньгами.
Я повесил снаружи яркий фонарь, и ночная касса стала выглядеть островком уюта во всё ещё тёмном городе.
Со временем ночные смены стали приносить даже больше, чем дневные.
Хоть и на дневные грех было жаловаться.
И я сразу же перевёл на круглосуточную работу и первую кассу.
Результат не замедлил сказаться — ежемесячную выплату для Толика мы делали иногда всего за день.
Я начал каждый день обедать в ресторанах и передвигался уже исключительно на такси.
Окно в запертой комнате открывалось всё сильнее.
На фоне тотальной окружающей нищеты это опять создавало ложное ощущение собственной значимости.
Я уже начал подыскивать место под третью кассу, когда ко мне в гости пришла Вика и без лишних слов попросила в долг 500 долларов.
Сумма по тем временам была немаленькой, и я решил, что лишние слова всё же нужны.
Тогда Вика рассказала мне интересную историю.
Оказалось, что недавно Вика устроилась реализатором хозяйственного мыла.
Тогда в Кишинёве вообще все что-нибудь продавали.
Люди стояли вдоль дорог с сигаретами, носками, польскими шампунями, консервами и кусками хозяйственного мыла.
Существующие базары не вмещали огромного количества людей, стремящихся что-то продать.
В результате весь город сам постепенно превращался в один большой базар.
Вика продавала мыло поштучно возле дороги.
Какой-то хозяин покупал у оптовиков коробки с мылом и расставлял реализаторов по городу. Вика была одной из них.
Именно сегодня ей удалось пообщаться с оптовиками.
Вика вообще была эффектной женщиной — высокой, стройной блондинкой.
Мужчины часто старались помочь ей даже тогда, когда никакой выгоды для себя в этом не видели.
Видимо, поэтому оптовик довольно быстро рассказал ей всю схему.
Они привозили фурами мыло из Черновцов и продавали его в городе мелким оптом.
Более того, оптовик согласился продавать мыло Вике напрямую, минуя её хозяина.
Это позволило бы ей зарабатывать почти вдвое больше.
Именно для этого Вика и просила у меня пятьсот долларов.
Я выслушал всю историю и задал вопрос, который казался мне естественным:
— А почему не привезти мыло прямо с завода из Черновцов?
Вика обалдела. Такая мысль почему-то даже не приходила ей в голову.
— Поезжай в Черновцы. Я дам тебе деньги на дорогу. Узнай, что у них там вообще происходит. Какие условия. Как они работают.
Вика вернулась через несколько дней — уставшая, но переполненная новостями.
Приехала ко мне в кассу прямо с вокзала. И рассказала удивительную историю.
— Ты не поверишь, — сказала она. — За деньги они вообще не продают.
— Кто не продаёт?
— Завод. Вообще никому. Только бартер.
— На что бартер?
— На жир.
Я молчал.
— Им нужен жир для производства. Ты привозишь определённое количество жира — они тебе отгружают мыло. Я не сразу поверила — три раза переспросила. Они смеются — говорят, девушка, такие времена. Нам не хватает сырья.
Она помолчала.
— Я даже не знаю, что с этим делать.
А я знал.
— Толик, — сказал я.
Толик был родом из Бельц и происходил из довольно известной в городе семьи.
Его мать вывела знаменитый молдавский сорт винограда «Лидия», названный в её честь.
Да и самого Толика в Бельцах хорошо знали.
Именно в Бельцах находился крупнейший в Молдове мясокомбинат.
Директору мясокомбината Толик позвонил при мне.
Разговаривали они как старые друзья.
Вспоминали детство, общих знакомых и какие-то события, понятные только им двоим.
Сам разговор про жир занял секунд тридцать.
— Можно? — спросил Толик.
— Конечно, — ответил директор.
После чего они ещё почти час обсуждали людей, которых я никогда не видел.
В Черновцы мы ехали вдвоём с Викой на двух машинах.
Одна цистерна для жира — технический жир с «Бесарабии Норд», в отличие от говяжьего нутряка, был жидким.
Вторая — тентованная фура для мыла.
Загрузка и затаможка заняла целый день.
И всё же ближе к ночи мы тронулись в путь.
Самым щекотливым местом всей поездки для меня была граница.
Дело в том, что жил я в Молдавии практически нелегально.
Молдавская виза стоила 100 долларов в месяц, а её продление занимало ежемесячно уйму времени.
Ещё до открытия касс я сунулся в паспортный стол и попытался сделать себе молдавский паспорт на своё имя.
Машка посоветовала знакомого паспортиста.
Паспортист сначала долго отнекивался, но, увидев, что я собрался уходить, сам предложил мне схему.
В паспортном столе ждали уничтожения бланки паспортов людей, которые, как и я в прошлом, отказывались от гражданства перед переездом на ПМЖ.
Паспортист нашёл подходящий по возрасту паспорт и за 100 долларов поменял в нём фотографию бывшего владельца на мою, поставив на неё настоящий оттиск-штамп паспортного стола.
До сих пор помню имя, стоящее в паспорте, — Бичуцкий Роман Игоревич.
Вот с этим паспортом — с чужим именем и моей фотографией — я и собирался пересекать молдавско-украинскую границу.
С одной стороны, паспорт реально был сделан в паспортном столе с настоящим штампом.
С другой стороны, это уже был чистый криминал, причём для двух стран.
Я замер, боясь пошевелиться, подавая этот паспорт пограничнику, но, несмотря на все мои треволнения, всё обошлось, и границу мы проскочили довольно легко — не считая того, что попали на стандартное многочасовое отключение света.
Тем не менее утром следующего дня мы с жиром были в Черновцах на заводе.
Растаможка жира и затаможка мыла заняли у нас гораздо больше времени, чем мы рассчитывали, и к тому времени, как нужные штампы появились в наших документах, завод уже закрылся.
Пришлось искать гостиницу и ночевать в Черновцах.
Свободный номер оказался только один.
Администратор долго переводила взгляд с Вики на меня и обратно.
Высокая эффектная блондинка и невысокий смуглый брюнет явно не укладывались у неё в голове в какую-то понятную схему.
Да я, впрочем, уже и сам устал объяснять, что мы с Викой никогда не были парой.
Утром на заводе нас ждала уже загруженная фура с мылом.
Водитель рвался в обратный путь.
— У нас это получилось, — сказала Вика с сияющими глазами.
Я же всё ещё тревожился об обратном пересечении границы. И напрасно.
«Мой» старый советский паспорт опять не вызывал ни малейшего подозрения у пограничников с обеих сторон границы.
И уже к вечеру мы заезжали в Кишинёв.
Мыло мы продали практически с колёс.
Но самое забавное произошло потом.
Одним из покупателей оказался бывший Викин хозяин.
Я специально остался сидеть в машине, чтобы не портить сцену.
Общаться с ним Вика пошла сама.
Нужно было видеть его лицо, когда он понял, что покупает мыло у собственной бывшей реализаторши.
Глаза стали огромными, челюсть медленно поползла вниз, а лицо начало наливаться краской.
В какой-то момент мне даже показалось, что его сейчас хватит удар. Зато Вика сияла.
Когда бывший хозяин наконец ушёл, Вика повернулась ко мне с улыбкой до ушей и сказала:
— Мойдодыр, I'll be back.



Глава 10. Мышиный король



Сразу после продажи первой фуры с мылом я купил себе машину. Я по-прежнему был скупым для себя, поэтому, гуляя по авторынку на Прункуле, обратил внимание на очень  дешёвую машину, которая, впрочем, выглядела довольно внушительно. Форд Скорпио, представительского класса со всеми возможными опциями и вертолётным двигателем на 2,9 литра.
Причина того, что такая машина стоила так дёшево, выяснилась, как только я попробовал на ней проехаться. Машина практически не тянула.
Продавцы — муж с женой — обречённо начали объяснять мне какие-то путаные причины, однако я почему-то чувствовал в этой умирающей машине скрытый потенциал.
Я решил её проверить и поехал с продавцами к своему знакомому владельцу автосервиса. Тот закатил машину внутрь салона и, выйдя через 15 минут, утвердительно кивнул мне.
Я рассчитался с хозяевами машины, сбив ещё процентов 20 от и так заниженной цены, и тем не менее они всё равно уходили, не веря своей удаче.
— Дай мне пару часов, — сказал мой знакомый автомеханик.
И я уехал по своим делам.
А когда вечером того же дня вернулся в автомастерскую, владелец молча протянул мне ключи с видом иллюзиониста.
Я завёл двигатель, нажал на газ — и машина рванула с места, вжав меня в сидение. Недаром в ней стоял вертолётный двигатель. Она буквально летела, еле касаясь земли и ежесекундно ускоряясь. От такой езды захватывало дух.
— Что с ней было? — спросил я хозяина автомастерской, вернувшись назад.
— Форсунки забились, — ответил он, улыбаясь во весь рот.
Так у меня появилась «Морозова» — машина, которая выглядела в несколько раз дороже, чем обошлась на самом деле.
В остальном дела так же шли отлично.
Я открыл третью кассу на кругу возле табачного комбината. Откровенно говоря, она не была столь же прибыльной, как первые две. Но всё равно это был шаг вперёд.
Кроме того, Вика минимум раз в месяц привозила из Черновцов машину с мылом, прибыль от которой мы с Викой и Толиком делили на троих.
Я наконец позволил себе покупку дорогой одежды вместо украденной в первый день, и слетал в Израиль к семье. Теперь уже я смотрел на израильскую действительность свысока — как Фимка в нашу последнюю встречу.
Деньги опять неуклонно превращались из средства в предмет.
Но вместе с зерном всегда появляются мыши.
Сначала мне принесли странную купюру в 50 долларов. Я внимательно смотрел на неё и никак не мог понять, что с ней не так. Бумага правильная. Типографская краска настоящая. Рифлёность поверхности.
Я совсем уже было повернулся к сейфу, чтобы достать леи, когда до меня дошло.
На купюре буквами было написано по-английски пять. И изображение президента Линкольна. А цифрой на купюре во всех местах была 50. К настоящей пятёрке кто-то аккуратно приклеил нолик.
Людей, которые занимались подобным обманом, называли кидалами. Они начали слетаться к кассам, как мухи на мёд. Действовали самыми разными способами.
Чаще всего просто складывали купюру. Все номиналы американского доллара были одного размера и напечатаны красками одних цветов.
Если сложить купюру вчетверо, то определить её номинал, не развернув саму купюру, очень сложно. Этим и пользовались кидалы.
Они брали у человека купюру якобы для обмена. В руках у кидалы неизменно был кошелёк или пачка сигарет.
На глазах у клиента кидала начинал медленно складывать купюру вчетверо на кошельке, делая вид, что проверяет подлинность банкноты.
В этот момент клиента должны были чем-то отвлечь, хоть на мгновение. Или громкий звук, или чьё-то прикосновение — не важно.
Этого мига кидале обычно хватало, чтобы перевернуть кошелёк. А с другой стороны кошелька кидала держал уже сложенный так же вчетверо один доллар.
После чего заявлял, что клиентская купюра не совсем подлинная. Клиент забирал деньги в полной уверенности, что уносит свою же купюру, которую только что сложили на его глазах.
На самом деле клиент уносил сложенный один доллар, оставив кидале часто 50 или 100 долларов.
В своём ремесле кидалы зачастую достигали совершенства. С одним из настоящих виртуозов этого ремесла я однажды столкнулся сам.
Я летел из Израиля в Молдову через Румынию. Самолёт прилетел в Бухарест около пяти утра, а поезд дальше отправлялся только в 11 вечера. Весь день предстояло провести на вокзале Гара де Норд.
Румынских денег у меня не было совсем. К полудню я уже умирал от голода и решил обменять двадцать долларов на местную валюту.
Рядом с вокзалом работала обменная касса. Я протянул кассиру стодолларовую купюру, но оказалось, что у них закончились леи.
Ко мне сразу подошли несколько цыган.
— Мы поменяем.
Они уверенно предложили следовать за ними.
В этот момент кассир высунулся из окошка и крикнул вслед:
— Не ходи с ними. Обманут.
Я только усмехнулся про себя. Ну как они меня обманут? У меня самого валютные кассы. Я много раз видел, как они работают. Уж меня-то они точно обмануть не смогут.
Мы зашли в соседний магазин.
Колоритный кидала в румынской национальной шапке попросил у меня сто долларов.
— Сначала сдачу, — сказал я.
После недолгих препирательств мне выдали восемьдесят долларов мелкими купюрами.
На моих глазах кидала положил мою купюру на кошелёк. Медленно сложил её пополам. Потом ещё раз пополам.
Я смотрел и прекрасно понимал, что он делает. Сейчас меня должны были отвлечь.
Я приготовился.
Кто-то положил руку мне на плечо.
Не отрывая взгляда от кошелька, я сбросил чужую руку и продолжал, не отрываясь, смотреть только на купюру.
И тем не менее так и не заметил момент, когда он перевернул кошелёк.
Кидала вдруг начал протягивать мне обратно сложенную вчетверо банкноту и требовать назад свои восемьдесят долларов.
Я взял купюру и развернул её.
У меня в руках был один доллар.
Если бы я не знал заранее этот трюк, то точно решил бы, что это моя собственная купюра.
Я сразу начал кричать:
— Полиция!
Между собой они быстро перебросились несколькими словами.
— Он знал, — услышал я.
Через несколько секунд мне вернули мои сто долларов, забрали свою сдачу и исчезли так же быстро, как появились.
Примерно такие же персонажи обосновались возле моих касс. Причём вели себя они всё наглее день ото дня.
Иногда они даже не дожидались, пока человек отойдёт от кассы, а бросались к нему на перехват ещё до того, как он подошёл к окошку.
Это начинало мешать работе. Клиенты просто стали избегать мест, возле которых паслись кидалы.
Причём часто мы кидал даже не видели. Зато почти всегда видели результаты их работы.
Потеряв деньги, очередной бедолага подлетал к окошку кассы с криком: «Ограбили, гады!».
Ну что я мог ему сказать? У меня в кассе за сто долларов давали 410 лей. Кидала рядом предложил тебе 415. Из-за этих пяти лей ты потерял 100 долларов. И кто же в конце виноват? Конечно, я.
Как бы то ни было, в какой-то момент кидалы начали серьёзно вредить работе.
Я пробовал воевать с ними сам, но толку от этого было мало.
Тогда я вспомнил про нашу крышу. Бандиты регулярно приезжали к нам первого числа за своим процентом, как токарь на заводе за получкой. Пора было отрабатывать.
Васек приехал на своём красном олдсмобиле всё в тех же солнцезащитных очках с золотистой оправой. Огляделся, закурил.
Сейчас же откуда-то появился какой-то старший кидал и без разговоров сел к Ваську в машину.
Старший был немолодой щуплый мужчина с фигурой подростка. Рядом с ним необъятный Васек. Со стороны это выглядело комично.
Васек молча посмотрел на старшего. Старший начал что-то оживлённо говорить, часто пожимая плечами.
Минут через пять Васек, очевидно, устал слушать и сказал одну короткую фразу показывая на багажник свой машины. Старший моментально заткнулся, опустил голову, обречённо закивал и выбрался наружу.
Васек уехал, даже не посмотрев в сторону кассы.
Как бы то ни было, после той встречи кидалы заметно притихли. То есть совсем они, конечно, не исчезли, но их стало заметно меньше, и они уже не кидались на людей прямо возле окошка.
До одного конкретного случая.
Возле кассы стояла очередь. Кидалы очень любили очереди — они могли затереться среди людей и незаметно общаться с клиентами.
Вдруг мы услышали протяжный женский крик. Потом удар и звук падающего тела.
Я выглянул в окошко и увидел, как какой-то молодой парень с пластиковым кульком в руках отбегает от кассы в сторону дороги, перепрыгивает через ограждение и прыгает в стоящую на дороге машину.
Машина с визгом срывается с места и улетает вперёд, игнорируя красный сигнал светофора.
А метрах в пяти от кассы полулежит на земле, в пыли, хорошо одетая, рыдающая молодая женщина, над которой склонился мужчина. Именно женщина и издавала эти протяжные крики, полные ужаса.
На этот раз кидалы даже не стали что-то складывать.
Очевидно, мужчина с женщиной стояли в очереди, чтобы купить полторы тысячи долларов. Сзади к ним пристроился кидала и начал предлагать курс лучше, чем в кассе.
Узнав, что им нужно аж полторы тысячи, кидала даже не стал ничего придумывать. Он просто с силой рванул у женщины кулёк с леями и, перемахнув через ограждение, скрылся в поджидавшей машине.
Случай получился громкий.
Уже через час полиция приехала и к нам. Мне пришлось закрыть кассу, чтобы вместе с кассиршей поехать в райотдел полиции, для дачи показаний.
Нас завели в проходную комнату, в которой сидела раздавленная женщина со своим спутником. Она даже не стирала потёкшую от слёз тушь. Полицейский что-то записывал.
Нас провели в следующую комнату, где находились двое полицейских, перед которыми сидел старший кидал, одетый чуть ли не в пижаму. Очевидно, его вытащили из постели.
Мы встретились глазами. Он сразу отвёл взгляд.
Моя кассирша радостно втянула воздух, намереваясь что-то сказать.
Я резко стукнул её локтем в бок и прошептал ей прямо в ухо: «Заткнись».
Кассирша захлебнулась и закашлялась.
Нас посадили за соседний стол и дали для опознания альбом с фотографиями. Там были почти все наши старые знакомые кидалы.
Кассирша вопросительно посмотрела на меня. «Не вздумай никого узнавать, — тихо сказал я ей, — иначе до дома ты сегодня не доедешь. Тебя грохнут по дороге».
После этих слов до неё, кажется, стало доходить. Она побледнела и начала усиленно качать головой на все вопросы полицейских.
Из полиции мы выходили через ту же комнату с пострадавшими. Они были сломлены.
Женщина непрерывно плакала, размазывая кулаками тушь по всему лицу. Полторы тысячи долларов в то время были огромной суммой.
Мне было очень жалко этих людей. Но себя мне было жалко ещё больше.
И всё равно настроение было паршивое.
В тот вечер я сделал редкую и не свойственную для себя вещь — напился. Мозгами я понимал, что поступил правильно. Но от этого легче не становилось.
Утром следующего дня возле кассы меня ждал старший кидал.
— Спасибо, что не сдал, — сказал он, не здороваясь.
Не могу сказать, что мне была приятна его благодарность.
— Не работайте больше возле моих касс, — сказал я.
— Не будем, — ответил старший.



Глава 11. Кишинев-Сортировочная.



В конце февраля 1996 года директор кафе «Фрунзе Верде», в котором располагалась моя первая касса, сообщил мне новость о продаже кафе.
Вначале я не придал этому большого значения. Кафе всё ещё было государственным, а вокруг бушевала приватизация. Продажа кафе была вопросом времени. Какая разница, кому платить аренду, думал я.
Но через неделю появился представитель нового владельца в строгом сером костюме с галстуком и потребовал за неделю освободить помещение.
Весь вид представителя говорил об официальности и отстранённости.
Я попробовал поговорить об аренде или хотя бы получить контакты нового владельца. Представитель был вежлив, выдержан и непреклонен.
Никакой аренды. Никаких контактов.
Единственное, что я узнал от него, — это имя нового владельца. Оказалось, что кафе купила трастовая компания «Евразия Траст».
Трастовые компании были основой приватизации. Всё население получило от государства боны, за которые по идее должны были приватизировать государственную собственность.
Но за один бон, конечно, ничего приватизировать было нельзя. Вот тут и возникли трастовые компании.
Они предлагали людям доверить им свои боны и обещали за эти боны покупать государственные предприятия, делая передавших им свои боны совладельцами этих предприятий.
Весь город был увешан рекламой этих трастовых компаний. «Евразия Траст» была самой крупной из всех.
В отличие от остальных, они не сидели в городе в ожидании того, что им принесут боны. Они поехали по районам и сёлам и мелкой сетью собрали урожай.
На момент начала приватизационных аукционов у «Евразия Траст» были вагоны бонов. Поэтому все лакомые куски на этих аукционах доставались именно им. Они просто задавливали конкурентов ценой.
Одним из таких лакомых кусков и было кафе «Фрунзе Верде» с моей кассой внутри.
На следующий день мне удалось увидеть самого владельца. Точнее, одного из двух братьев-владельцев.
В кафе появился невысокий полный человек среднего возраста и с вальяжным видом стал ходить по помещению, осматриваясь вокруг.
Я подошёл к нему, представился и попробовал завести речь про мою кассу. Он посмотрел буквально сквозь меня — как будто меня не существовало, — и, развернувшись, ушёл дальше, даже не открыв рот.
Слова застряли у меня в горле.
После такой «встречи на Эльбе» стало понятно, что договориться будет очень сложно. Мы их просто не интересовали. Причём они даже не пытались быть вежливыми.
Эти люди чувствовали себя хозяевами страны, и, возможно, в какой-то мере так оно и было. Кто для них были мы?
Однако касса на Гоголя была очень хорошей кассой, и мысль о том, что её придётся закрыть, не нравилась мне совсем.
Я начал придумывать пути обхода и в какой-то момент даже хотел послать к ним бандитов — те опять засиделись без работы после истории с кидалами.
Однако мне вовремя объяснили, что крыша есть не только у нас. А крыша «Евразия Траст» находится высоко в руководстве страны. То есть и с этой стороны путь был закрыт.
В перспективе намечался тупик на трассе. И я совсем уже было смирился с тем, что кассу придётся закрывать, но в этот момент сами трастовцы подсказали мне выход.
Через пару дней они гуляли в нашем кафе. Посреди рабочего дня компания человек из десяти, сдвинув столы, ели, пели, орали и били об стену посуду, вообще не обращая внимания на остальных посетителей.
Битая посуда на полу, мокрые подтёки на стенах, пьяные крики. Выглядело жутко.
Глядя на эту компанию, я вдруг подумал о Толике. Сам я с ними разговаривать уже пробовал. Результат был нулевой. Но Толик был совсем другим человеком.
Он происходил из старой интеллигентской семьи, говорил на румынском языке, о котором они, очевидно, и не знали, что такой существует, и производил впечатление человека, которого невозможно вывести из равновесия.
За время нашего знакомства я не раз замечал странную вещь. Люди, которые обычно никого не слушали, почему-то слушали Толика. Причём обычно это были люди именно такого склада, как трастовцы.
Возможно, дело было в его манере говорить. Возможно, в его неизменной улыбке. А возможно, в том, что на фоне окружающего бардака он выглядел человеком из какого-то другого мира.
Во всяком случае, мне вдруг показалось, что если кто-то и способен договориться с трастовцами, то это именно он.
Толик пошёл к ним утром следующего дня. Часа два я пытался справиться с растущим нетерпением — пока Толик не вернулся, как всегда улыбаясь. Это был хороший знак.
Как я и предполагал, он произвёл впечатление на владельцев «Евразия Траст». Причём ничего особо не делая. Он просто был собой.
Послушав полчаса его строгие логические рассуждения на безупречном румынском языке, они сами обратились к нему с предложением.
Они оставляли на месте мою кассу на Гоголя и передавали нам ещё 3–4 отличных места в принадлежащих им помещениях по всему городу.
В этих местах предполагалось открыть совместные кассы. Общая фирма, их помещения, наша работа. Прибыль пополам.
Толику пришлось дважды повторить мне это предложение, пока я осознал новую реальность. Звучало это очень заманчиво.
Мы становились партнёрами крупнейшей в Молдавии компании, получая доступ к любому их помещению. Ну и главное — я сохранял свою кассу на Гоголя.
Всё тот же лощёный представитель трастовцев в костюме и галстуке пришёл к нам на следующий день. На этот раз вместо безразличия и отчуждённости он источал дружелюбие.
В его руках была папка со списком принадлежащих трасту помещений, из которых мы могли выбрать места, подходящие под валютные кассы.
Я углубился в изучение списка. Список был внушительным. До того момента я себе даже не представлял их реального размера.
Однако под валютные кассы из всего списка подходили только три места. Строительный магазин «Менаж» на базаре Телецентра, ювелирный магазин на Ботанике и, самое важное, — знаменитое кафе «Нистру» прямо на главной улице города.
В кафе «Нистру» до этого уже существовала валютная касса. Однако после покупки кафе траст заставил кассу уйти. Очевидно, у них не было своего Толика.
Я с упоением занялся подготовкой мест для касс во всех трёх помещениях, а Толик занялся документами.
Договорились, что создаётся одна совместная фирма, в которой Толик и представитель траста являются соучредителями с равными долями. Директором становился Толик.
Бухгалтера трастовцы потребовали назначить своего.
Было оговорено, что уставной фонд составит 20 000 долларов, то есть каждая из сторон ставит на счёт фирмы по 10 000, на которых и работают все кассы.
В случае появления новых помещений и открытия новых филиалов деньги добавляются пропорционально.
Между собой мы с Толиком договорились, что в открывающихся сейчас кассах нашу половину прибыли делим пополам уже между собой.
В начале марта 1996 года мы зарегистрировали совместную фирму «Евразия Скимб» и открыли в банке юридический счёт.
Все помещения были готовы, заявки на лицензии в Национальный Банк я уже подал и даже нашёл крышу — на этот раз не бандитов, а ментов с шестого управления МВД.
Оставалось только внести деньги на счёт. 10 000 долларов по тем временам были огромной суммой. Ни у меня, ни у Толика всех денег сразу не было.
Тем не менее мы отлично видели перспективу и поэтому решились на рискованный шаг — заняли деньги под проценты.
В 1996 году процент на заёмные деньги составлял невероятные 5% в месяц. Или 72% в год. Тем не менее я отлично знал, сколько дадут новые кассы, и идея с процентами не казалась мне такой уж самоубийственной. Тем более что брали мы в долг только недостающую часть от 10 000 долларов.
Как бы то ни было, в понедельник, 11 марта 1996 года, мы внесли деньги на счёт фирмы и сообщили об этом трастовцам. Свою часть они обещали положить на следующий день.
Мы радостно провели остаток дня, празднуя начало нового проекта.
На следующий день мы приехали в банк, чтобы взять справку для Национального банка о наличии на счету всей суммы уставного фонда.
Толик с неизменной улыбкой попросил у кассирши справку. Кассирша с такой же улыбкой сообщила Толику, что «Евразия Траст» не поставил на счёт свою часть денег. Мало того — они сняли с общего счёта и наши 10 000 долларов.
Их бухгалтерша сделала это ещё вчера, сразу после нашего звонка. Сообщая это, кассирша сочувственно пожимала плечами. За эти дни мы успели уже подружиться.
В первые несколько минут я отказывался этому верить. Толик попросил кассиршу проверить ещё раз.
Кассирша молча развернула к нам монитор.
На экране было название нашей фирмы.
Приход 10 000.
Через час снятие 10 000.
И общий остаток — ноль.
Сомнений быть не могло. У меня потемнело в глазах. Толик впервые перестал улыбаться.
Солидные люди в костюмах и галстуках оказались обычными кидалами? Схема была та же — нам предложили лучший курс, а потом забрали деньги. В голове это не помещалось.
Мы выходили из банка раздавленными. Толик всё ещё надеялся, что это какое-то недоразумение. Что нужно просто связаться с трастовцами, и всё выяснится.
Я же смотрел на эту историю с полным пессимизмом. Тем не менее на встречу с трастовцами пошёл именно я.
Само то, что они согласились встретиться, давало какой-то луч надежды. Но всё же на то, что они реально вернут деньги, я не очень рассчитывал.
Охрана пропустила меня внутрь здания, расположенного в центре города — прямо у парка Пушкина, но, поднявшись на этаж, я застал трастовца в коридоре у дверей его кабинета.
В кабинет он меня так и не пригласил, и весь разговор мы медленно прохаживались по длинному коридору. Я изо всех сил старался не обозвать его «земляным червяком», а наоборот, излучать приветливость и доброжелательность.
Трастовец сразу признал, что они забрали наши деньги, но объяснил это срочно возникшей необходимостью закрыть какую-то важную финансовую дыру.
— На тот момент свободными были только эти деньги, — говорил он, улыбаясь.
— Но это не были свободные деньги. Это были наши деньги, — попытался объяснить я.
— Это так, — кивал он. — Просто ситуация была очень срочная.
— Эти деньги взяты в долг под проценты. Мы каждый день платим за них.
— Деньги вернутся.
— Когда?
— Как только появится возможность.
Мы говорили на разных языках и ходили по кругу, который неизменно заканчивался обещанием вернуть деньги при первой возможности.
Но я хорошо знал значение этого словосочетания. Прямой синоним словосочетания «при первой возможности» — слово «никогда».
Больше всего поражала его абсолютная уверенность в том, что его слова — «нам было необходимо» — объясняют всё и оправдывают всё.
Тогда я решил хотя бы попытаться спасти то, что ещё можно было спасти.
— Хорошо, — сказал я. — Пока вы не вернёте наши деньги и не внесёте свою часть, мы можем работать в этих кассах сами?
Он ненадолго задумался и кивнул.
Это было не соглашение. Не договор. Даже не обещание в полном смысле слова. Но ничего лучшего мне получить не удалось.
На этом мы расстались.
Следующий разговор предстоял с Толиком. Он ждал меня в моей кассе на Гоголя, и я подробно пересказал ему весь разговор с трастовцем.
Нужно было решать, что делать дальше.
Мы понимали, что в принципе есть только два пути. Или уползти зализывать раны и годами выплачивать долги с грабительскими процентами. Это почти наверняка убило бы мой уже существующий бизнес.
Или рискнуть ещё больше и, заняв ещё денег, открыть новые кассы, чтобы попытаться выбраться из этой ямы. Что само по себе было чистым безумием.
Очевидно, договариваясь с трастовцем о возможности работать самим, я подсознательно для себя уже принял решение. Теперь слово было за Толиком.
Я прекрасно видел дилемму, перед которой он стоял.
С одной стороны, он только что отдал заёмные деньги вроде бы солидным людям, которых знал не так давно, и эти люди его жёстко кинули.
А теперь предстояло набрать в долг ещё больше денег и отдать их мне — иностранцу, которого он знал не намного дольше, чем трастовцев. Но в этом был шанс.
Ибо с другой стороны его ждали годы возврата денег и процентов уже без шансов. И главный вопрос в этой дилемме был — насколько мы доверяем друг другу.
Про себя я знал, что не сомневаюсь в Толике совсем. Очевидно, что-то похожее он думал и в отношении меня.
Мы посидели ещё полчаса, перебирая варианты и проклиная траст.
— Ну что, рискнём ещё раз? — спросил я.
— Рискнём, — ответил Толик.
Через несколько дней мы, а точнее, в основном Толик, дозаняли необходимые деньги, и в путь тронулся второй поезд — перегруженный надеждами ещё больше первого.



Глава 12. Батискаф



Новые кассы ожидаемо оказались удачным решением. Особенно хорошо работала касса в кафе «Нистру».
Первое время мы с Толиком опасались, что взяли на себя слишком много. Денег было вложено уйма, ежемесячные выплаты были огромными. Да и история с мылом постепенно сошла на нет — импортёры перенасытили Кишинёв хозяйственным мылом, и последняя машина застряла у нас на руках.
Но постепенно стало ясно, что опасаемся мы напрасно. Новые точки уверенно набирали обороты, и месяц за месяцем положение начало выправляться.
Конечно, свободных денег по-прежнему почти не было. Большая часть заработанного тут же уходила на зарплаты, аренду, проценты по займам и помощь семье в Израиле. Да и личные нужды никуда не делись.
Но впервые со времён истории с «Евразией» у меня появилось ощущение, что я больше не проваливаюсь вниз. Мы медленно, очень медленно, но всё-таки начали выкарабкиваться.
Трастовцы, к моему удивлению, выполняли своё обещание и не мешали нам работать в их помещениях. Со временем у нас сложились странные отношения — мы избегали их, чтобы они не заговорили с нами про аренду, а они избегали нас, чтобы мы не напоминали им про долг. В результате все просто прятались друг от друга.
Именно тогда всё и случилось.
В начале октября 1997 года Машка прошлась по кассам и собрала все оригиналы лицензий. Она сказала, что Национальный Банк проводит какую-то проверку лицензий.
Вместо оригиналов Машка раздала всем ксерокопии и сказала, что это тоже распоряжение Национального Банка.
Дня три у нас висели ксерокопии. На четвёртый день в кассе появилась перепуганная Машка и сказала, что Национальный Банк потребовал закрыть все кассы.
Для меня это было как гром среди ясного неба. Я никак не мог понять, что происходит и почему нас закрыли.
Машка несла какую-то путанную хрень про недоразумение, которое закончится сегодня-завтра. Заодно Машка клятвенно обещала возместить весь образовавшийся ущерб, из чего я начал понимать, что происходящее как-то связано с ней.
Неделю я слушал её обещания открыть все кассы «завтра обязательно». Потом понял, что пора действовать самому.
Я записался на приём к начальнику Валютного отдела Национального банка Пайлику.
Национальный банк был  единственным, кто не брал взятки. При проверке с ними просто невозможно было договориться.
Распоряжения Нацбанка должны были исполняться беспрекословно. Месячный отчёт должен был сдаваться точно до пятого числа месяца и ни минутой позже. Курсы валют передавались ежедневно строго до 10:00.
К моему удивлению, Пайлик принял меня в тот же день. И лишь от него я наконец узнал, что происходит.
Пятого октября 1997 года Маруська не сдала отчёты за наши кассы. Не сдала и шестого.
Седьмого октября валютный отдел решил скромно напомнить о себе, потребовав сдать лицензии. Временное лишение лицензий было стандартным наказанием за такое нарушение.
Машка выслушала распоряжение, но и восьмого октября наших лицензий в НБ не появилось. Работники валютного отдела не могли поверить, что так бывает.
Девятого утром к Машке лично пришёл замначальника валютного отдела и потребовал сейчас!!! немедленно!!! в течение часа!!! принести все лицензии и приостановить работу.
Именно тогда Машка прошлась по кассам и собрала оригиналы, заменив их ксерокопиями. Она отнесла оригиналы в НБ, а нам сказала, что можно работать дальше.
Двенадцатого октября, увидев открытые кассы, Пайлик лично орал на Машку по телефону и обещал прислать полицию, если кассы не закроются в течение 10 минут. И лишь тогда перепуганная Машка пришла ко мне и сказала закрыть кассы.
Для меня это было откровением. У меня волосы встали дыбом.
Я попробовал ему сказать, что не знал обо всём этом, но он вытянул вперёд руку, не дав мне даже договорить.
— Мы Национальный банк, — процедил он голосом, полным яда. — Вы на нас положили хрен? Мы на вас положим десять. Слушай внимательно и запомни хорошо — эти кассы больше не откроются никогда.
Было видно, что он в бешенстве. Думаю, он для того и принял меня так быстро, чтобы это бешенство вылить на мою голову.
После этого он сразу закончил нашу встречу, и я поплёлся назад полностью разбитый.
Это была катастрофа. На мне висели чужие деньги и проценты, зарплаты и аренды. И моя семья нуждалась в моих деньгах. А у меня в одночасье закрыли все источники дохода, оставив только долги.
И я до сих пор не понимал, как же всё это произошло. В какой-то момент у меня даже мелькнула отчаянная мысль бросить здесь всё к лешему и вернуться в Израиль. Но сначала всё же нужно было разобраться, что же произошло.
Машка ждала меня в кассе с совершенно отрешённым взглядом. Сначала я вообще не мог добиться от неё ничего внятного. Она только плакала и повторяла, что не хотела, что всё получилось случайно.
Постепенно картина начала складываться.
Последнее время вокруг Машки постоянно ошивались какие-то мутные типы. Одного из них я даже несколько раз видел возле кассы. Ничего особенного — обычный самоуверенный хмырь с нагловатыми манерами.
Но с Машкой происходило что-то странное. Она вдруг начала куда-то исчезать среди дня. Стала рассеянной. Несколько раз переспрашивала вещи, которые раньше держала в голове без всяких записей. И стала одеваться как подросток.
 Тогда я не придал этому значения.
Оказалось, Машка влюбилась.
Втрескалась так, что потеряла счёт дням и часам. И проспала пятое число.
Когда Машка наконец поняла, что произошло, исправить всё одним звонком или одним визитом уже было невозможно. Тогда она испугалась.
Но испугалась не Национального банка. Больше всего она боялась меня.
Поэтому вместо того чтобы сразу признаться, решила тихо разобраться сама. Потом ещё раз сама. Потом ещё один раз.
С каждым днём ситуация становилась хуже, а признаться было всё труднее. Так шаг за шагом она и загнала нас в яму, из которой уже не было выхода.
Рассказывая всё это, Машка как заведённая повторяла одну фразу: «Я всё верну». Она даже вытащила из сумки какую-то тысячу долларов и пыталась мне всучить её якобы в счёт ущерба.
Но мне было не до ущерба. Нужно было срочно открывать кассы.
— Спрячь деньги, — сказал я. — Про ущерб поговорим потом. Пока нужно найти выход на Пайлика.
После этого мы все вместе более двух месяцев старались найти выход на Пайлика. Или на его зама. Или хотя бы на какого-то дворника из Национального банка. Но всё было тщетно. Крепость казалась неприступной.
Это были ужасные два с половиной месяца.
Во-первых, мы продолжали платить проценты. Кредиторов вообще не интересовали наши проблемы. При том что значительную часть заёмных денег принесла именно Машка, взяв у своих знакомых.
Во-вторых, хозяева нетрастовских помещений сразу заявили, что или я плачу аренду, или они находят других арендаторов.
В-третьих, у нас к тому времени работало уже около тридцати кассиров и охранников. И все они, оказавшись без работы, пытались перехватить у меня хоть что-то. Я каждый день выслушивал душераздирающие истории о голодных детях и больных жёнах. И всё это заканчивалось неизменной мольбой — папа, помоги.
В-четвёртых, своих детей я тоже не мог попросить на пару месяцев перестать кушать, пока у меня проблемы.
Каждый день я пересчитовал то что у меня осталось  и видел что деньги тают как весенний снег. Заёмные деньги. А выход всё не находился.
Но, как обычно, конец этой истории положил именно Толик.
30 декабря утром взбудораженный Толик позвонил мне и рассказал интересную историю.
Оказывается, валютный отдел НБ слишком рано начал праздновать Новый год. Вчера они хорошо погуляли, но к вечеру обнаружили, что сильно поиздержались и на Новый год остаются без денег. Вот тогда Пайлику кто-то и напомнил про меня.
Толику передали, чтобы мы до вечера отнесли тысячу долларов в 305-й номер гостиницы «Заря».
Эта новость показалась мне настолько невероятной, что я несколько раз переспросил Толика, не ошибся ли он. Ещё вчера Национальный Банк был неприступной крепостью. И вдруг — гостиница, номер 305.
Даже эту тысячу пришлось наскребать по сусекам. Денег почти не осталось.
После обеда я поднялся на третий этаж гостиницы и остановился перед нужной дверью. Несколько секунд просто стоял и смотрел на табличку с номером, опасаясь, что сейчас всё окажется ошибкой. Потом постучал.
Дверь открыл какой-то помятый мужик. Вроде Толик вскользь упоминал, что это хозяин гостиницы. Мужик молча посмотрел на меня, так же молча взял конверт и закрыл дверь.
Вся встреча заняла не больше десяти секунд.
Вроде всё складывалось.
Я вернулся домой и затаил дыхание в ожидании новогоднего чуда.
31 декабря в 9:00 мне позвонили из Национального банка и предложили приехать к ним за лицензиями.
Замначальника валютного отдела ждал меня прямо у проходной. С коротким напутствием — удачи — он вернул мне все лицензии.
Я бережно спрятал их в сумку, не веря произошедшему чуду. Лицензии опять были у меня.
И хотя денег для работы практически не было — внутри я ликовал. Кое-как мы собрали ещё 1000 долларов и смогли открыть только одну кассу в «Опеле». И тем не менее за неполный предновогодний день мы всё-таки заработали 100 долларов — первый доход за почти три месяца.
И только после этого я сел с Машкой считать ущерб.
Я посчитал ей только прямые расходы, но не посчитал недополученную прибыль. Но и без этого сумма была огромной.
Проценты за 3 месяца составили около двух тысяч долларов. Аренды ещё две тысячи. Ну и около тысячи я раздал работникам. Итого около 5 тысяч долларов.
Удивительным образом эта сумма совпадала с принесённой Маруськой от своих знакомых нам под проценты.
Именно про эти деньги я с ней говорил. Сказал, что когда-то она принесла в кассу 5 000 долларов и получала проценты. А сейчас эти 5 000 долларов забрала. Поэтому касса ей ничего не должна, а со своими кредиторами она будет разбираться сама.
Машка ушла убитой. Очевидно, она реально думала, что история закончилась и весь долг ляжет на меня.
Через час мне начал звонить Гриня и нести какой-то бред про справедливость и возмездие. Ещё через пару часов начали звонить с угрозами мутные типы вместе с новым Машкиным возлюбленным.
И вот тут я озверел.
Я вообще по натуре не бандит, и если есть возможность договориться, то стараюсь решить дело без войны. Но не в этот раз.
Я всегда считал, что нужно быть умным, а не правым. И если у меня на дороге зелёный светофор, а на красный летит неадекват, то нужно его пропустить, несмотря на то что я прав.
Но в этот раз я хотел быть именно правым и не собирался искать компромиссы. Ибо то, как я принял всю эту историю, уже было огромным компромиссом.
Поэтому я достал со дна чемодана старенький ТТ, который купил сразу же после того, как меня ограбили в первый день, и который не брал в руки с тех самых пор все эти годы.
Я скрипел от злости зубами и был готов к любому исходу.
Четыре дня меня пытались запугать по телефону какие-то типы, но слышали от меня лишь отборную брань. Четыре дня я ходил на работу с ТТ во внутреннем кармане пальто, который постоянно бил мне по ребрам. Я  ждал появления Грини, или мутных типов, или Машкиных кредиторов.
Но на пятый день возле кассы появился именно Васек.
Он, переминаясь с ноги на ногу и опустив глаза, сообщил мне, что Гриня жалуется на то, что я обижаю Машку. Было видно, что сам этот разговор Ваську неприятен.
Из-за угла здания высунулась голова Грини. Я рванул к нему.
— Кого это я здесь обижаю? — спросил я.
— Ты зачем вешаешь на Машку свои долги? — взвился Гриня.
— Потому что это не мои долги. Это долги, которые сделала Машка.
— Неправда. Это ты сам сказал не отдавать лицензии и продолжать работать. Она мне всё рассказала, — кричал Гриня.
Я аж задохнулся от возмущения. Стоявший рядом Васек спокойно сказал:
— Поехали к Машке. Там во всём и разберёмся.
Мы сели в машину и поехали. И по дороге я начал им всё рассказывать.
Как Машка не сдала вовремя отчёт. Как она не отнесла лицензии ни в первый, ни во второй раз. Как сказала, что мы можем продолжать работать — и это слышали два кассира и охранник. Как она много раз повторяла, что это её вина и она всё вернёт. И это тоже слышали несколько кассиров и охранников, которых мы можем позвать.
Когда ты говоришь правду, это всегда видно. К тому моменту, как мы заезжали в Маруськин двор, Гриня уже, очевидно, понимал, что я говорю правду.
Поэтому он только сказал:
— Если всё было так, как ты говоришь, то это капец.
Тем не менее мы выбрались из машины и зашли в дом.
Увидев меня, Машка позеленела. Именно не побледнела, а позеленела. Я ещё никогда не видел у людей такого оттенка лица.
— Ну расскажи, Машка, как я тебя обижаю, —  начал я с порога.
— Не дави на неё, — сразу вмешался Гриня.
Но на неё нечего было давить. Она и так была раздавлена. Она начала рыдать, пока я опять,  уже при ней ,пересказывал последовательность событий. И сразу  стало понятно, кто говорил правду.
— Зачем ты обманывала? — спросил Гриня. — Неужели ты думала, что после твоего рассказа мы просто поедем и грохнем его, не разбираясь?
Очевидно, именно так она и думала.
Васек пожал плечами и сказал, обращаясь к Грине:
— Ну ты сам видишь...
После этого ко мне еще пару раз обращались Машкины кредиторы, которых я даже лично не знал. Но я всех их отсылал сылал разбираться с Машкой. Неделю всё было тихо.
Через неделю ко мне заявился Гриня и сообщил, что, по их подсчётам, я недоплачивал  Машке зарплату  все эти 4 года. С его  слов, получалась солидная сумма. Очевидно, им остро не хватало денег.
Тем не менее я сказал, что сам пересчитаю. У меня была такая возможность. Ибо с первого дня работы я строго следил за ведением «чёрной тетради».
На каждой странице был остаток на начало дня, приход, расход и остаток на конец. Эти цифры всегда строго совпадали. «Чёрную тетрадь» вела именно Машка, и все тетради за 4 года были написаны её рукой.
Дома я внимательно изучил записи. Конечно, никакой недоплаты не было. Наоборот — Машка перебрала зарплату.
Но в процессе просмотра я обнаружил интересную вещь. У меня под процентами лежали 5 тысяч долларов Грини. Он лично принёс их мне года два назад.
В тетради за 26 июня 1996 года была запись, сделанная Машкиной рукой, о том, что из кассы забрали 2500 долларов из этих денег.
Я сверил с остатками на утро 27 июня. Всё сходилось — остатки были без этой суммы.
Я начал листать дальше день за днём в надежде найти запись о возврате этих денег. Я долистал до самого конца — возврата не было.
Я не мог в это поверить и ещё долго сидел над тетрадями, проверяя и перепроверяя. Реальность не менялась — 26 июня 1996 года 2500 долларов из денег Грини забрали из кассы. А это значит, что я полтора года платил по 125 долларов в месяц процентами за деньги, которых у меня уже не было.
Я не мог в это поверить.
И тем не менее на следующее утро я пошёл к Грине со всеми тетрадями.
Когда я сообщил ему новость, он аж подпрыгнул. Гриня орал, брызгал слюной и топал ногами. Даже без всякого Станиславского было понятно, что он этих денег не брал.
Я подождал, пока он выпустит пар, потом предложил ему взять домой все тетради и самому всё пересмотреть.
Каждую страницу в каждой тетради я обвёл ручкой, так чтобы ничего нельзя было дописать. На каждую страницу я поставил свою старую израильскую докторскую печать, которую нельзя было подделать. Это исключало возможность заменить в тетради листы на новые, написанные Машкиной же рукой.
Всё ещё клокоча  от злости , Гриня утащил домой дипломат с тетрадями.
Вернулся он дня через два, гораздо тише. Вернул мне дипломат и задумчиво сказал:
— Ну что, мне убить её, что ли? Она же моя сестра.
А я подумал, что наконец понял, почему Гриня с самого начала не брал Машку к себе на работу.