Босоножка

Рассказ
               
                Юности моей студенческой посвящаю
                1
    Солнце объявило лето, разыгралось, ребёнком расшалилось, щёлкает меня по носу горячими янтарными щупальцами, просовывая их сквозь блуждающую, сверкающую изумрудом листву. И всё-таки под услужливым каштаном спасительная тень. Рёбра нагретого штакетника скамейки грубовато массируют податливые лопатки. Убаюкивающая истома накрывает после сданного на «отлично» последнего экзамена. Сессии - капут. Ну, чего ещё не хватает для счастья?! Мои глаза нежно жмурит удовольствие. Сквозь радуги щёлок безвесых век с вялым интересом наблюдаю: по тротуару наперегонки с южным прерывистым дыханием лета, задиристо трясущим уши-листья деревьев на аллее, звенит каблучками молочно-белых босоножек на уже подрумяненных ступнях то ли старшеклассница, то ли студентка. Ну, если студентка, то не с моего факультета, своих всех знаю, почти в каждую успел повлюбляться. Но хорош рыжий летний мотылёк, ох, какая симпатяга!
    - Беги! Догоняй! Может, это твоя…
    Вовка Алейников, одногруппник, горохом ссыпался по ступенькам факультета за моей спиной, хлопнул ладошкой по плечу.
    - У, чёрт! Не дал подремать… – вздрагиваю от неожиданности. – Сдал?
    - А ты сомневался?!
    - Драйбан?
    - Как всегда! С меня хватит. Не всем отличниками быть. Лучше иметь красную морду и синий диплом, чем наоборот.
    - Сходи в парикмахерскую!
    - Это зачем?..
    - Состриги бороду со своей прадедовской шутки. И что, моя морда синеет?
    - Пока нет, - успокоил друг. – А вообще тебе надо расслабиться капитально.
    - А я что делаю?
    - Это не то. Догони Босоножку, закрути с ней! Вдруг, действительно твоя мечта, чувак…
     - Беги, если тебе надо. За счастьем не бегают, оно само стучится в двери. Только не побояться, открыть.
    - А кто избегался за каждой юбкой факультета, я что ли? Переключись на беговую дорожку за его стенами! Говорю тебе – расслабься. И потом, можно и не дождаться стука в двери.
    Ну, что делать с этим болтуном?! Его не переговоришь. Помолчу лучше.
    Вовка обошёл вокруг скамейки, подсел. Тоже стал глазеть на прохожих, броуновскими молекулами мельтешащих под конвоем задумчивых каштанов аллеи. О чём печалятся гордые деревья? Ещё бы! Где, где бесчисленные эскимо фигуристых цветов, которыми так городились весной?! Разбазарили по ветрам, растранжирили… Что-то ещё будет из этих бледно-зелёных шариков вместо них? А куда спешат горожане? У кого-то пока расцвет, кто-то в цветущей поре, а те увядают и засыхают. Но все торопятся. Куда? Зачем?
    - Кстати, о других стенах, - запрудил словесами поток моего сознания одногруппник. – Сходи вместо меня в гостиницу!
    - Час от часу не легче… Что я там не видел?
    - Не что, а кого. Приехала на сессию моя землячка из Краснодара, заочница, работает корреспондентом на краевом радио. Просит конспекты лекций готовиться к экзаменам. А какие у меня конспекты -  писульки. То ли дело у тебя! И учебника не надо.
    - Дам конспекты, отнесёшь сам.
    - Не-а, - вскочил Вовка со скамейки. - Совсем забыл! Мне некогда, в общагу надо, вызвали, я ж там, ты знаешь, сантехником подрабатываю. «Москва», девятый номер.
    И побежал к трамвайной остановке.
    - Баламут! Зовут-то как? – кричу вдогонку.    
     - Лера. Валерия Курносова.
    - Я не люблю курносых!
    - Фамилия Курносова. Отчества не знаю.
                2
    Так, видавшая виды дорожная сумка набита, облезлая собачка перевалила за горку и закрыла-таки затормозившую молнию. Успею на трёхчасовой автобус. А там – такой родной дом, любимая рыбалка с отцом, мамины пирожки-вкусняшки с картошкой с пылу с жару, манящие дискотеки в клубе по вечерам. Осталось закрыть окно в комнате, и… Быстрей! Хватаюсь за ручку рамы. Пока, дружище тополь, спасибо за шикарную прохладу, что струишь в моё убогое жилище! А, и твоя подруга горлица прилетела меня проводить…
    - Конспек-ты! Конспек-ты! – запричитала птица.
    - Что?! Что такое? Раньше же ты клянчила: «Водич-ки! Водич-ки!»
    - Конспек-ты! Конспек-ты!
    - Ах, да! Вроде как обещал Вовке… Вернее – Лере, Лере Курносовой.
    Некстати прилетела эта горлица. И та, заочница, в гостинице, ждёт… Могла бы сама прийти за конспектами на факультет. Правда, сегодня у нас последний экзамен, и мы разъезжаемся. А у заочников сессия только начинается. «Москва», девятый номер. Надо же, запомнил!
- Конспек-ты! Конспек-ты!
- Да отнесу, отнесу! Вот только на автобус домой сегодня уже не успею, придётся ехать завтра… Из-за тебя, крылатая, теряю целый день каникул!
    В окне трамвая, как на экране телевизора, городской репортаж. Мой любимый жанр – репортаж ни о чём. Зажигаются в окнах многоэтажек тысячи огненных всплесков последних лучей заходящего солнца, которого из-за домов уже не видно. Легкокрылые голуби, натрудившись за день на площадях и в скверах, кругами плавно опускаются на крыши. Зелёные дорожки аллей и ковры газонов на глазах густеют сумеречно-тёмными тонами. Машины, автобусы, троллейбусы, трамваи – бесчисленные муравьи большого города – ещё суетятся, не скоро отправятся в свои муравейники: депо и гаражи. Скамейки парков и зелёных островков дождались, осторожно принимают в своё лоно выползающих из подъездов подышать свежим воздухом пенсионеров. Хотя какой он в большом промышленном городе и в такую духоту неуёмного южного лета свежий! Остановка возле детского сада. Привычно отъезжают в стороны двери вагона, и в трамвай напирают ручьи счастливых людей: молоденьких мам и, совсем чуть-чуть, пап с малышами разного калибра. Мальчикам и девочкам не терпится поделиться с родителем радостями, обидами, трагедиями - в их незамутнённом восприятии  -  прошедшего в садике дня. Гомон, смех, слёзы. И вот эти первозданные эмоции, весёлые, сияющие, печальные личики и лица — вот настоящая свежесть, свежесть бытия.
    Наконец, моя остановка: «Гостиница «Москва». Десять этажей стекла и бетона. Переполненный суетливыми обитателями аквариум вестибюля. Почему шаги мои по ступенькам высокого крыльца так медленны, а ступни хотят идти назад? Так идут только на эшафот. И страшно, и маняще, а барабанщик-сердце учащает дробь, рассыпающуюся от черепа до пят. Первый раз попаду в гостиницу, но не эта чепуха задерживает дыхание.
    - Я в девятый, в гости, - выдавливаю из себя в ухмыльную маску наштукатуренного лица одной из дам резервации забарьерья, только она свободна от регистрации заселяющихся.
    - Первый этаж, по коридору налево.
    Не прогнала, ничего не спросила?..
    - Гостям – до двадцати трёх часов, - безучастно мне в след.
    А я уже – на вершине эшафота, над которым струится металлом коридорного света девятка. Это я стучу в дверь или сердце мечется по грудной клетке?
    - Вова, сейчас, - прожурчало из-за двери. – Халат наброшу – я из душа.
    Ступни всё-таки начинают меня разворачивать, стремятся поскорей увести отсюда. И тут настежь дверь, и в глазах моих, по всей коже -  всполохи: темно-рыжие струи влажных волос на плечах, стыдливо отвернувшиеся друг от друга росистые полумесяцы грудей в пространстве не застёгнутого халата, назло земной гравитации мини-лужица в ямке пупка, золотисто-курчавый, в капельках-бусинках, треугольный островок ниже.
    - А…Вова? – само удивление.
    Так и стою вполоборота, не свожу глаз, язык, как и мокрое сияние в дверях, застыл. Очнулась первой, поспешно запахнула телесного шёлка халатик, и:
    - Ой!
    - Конспек-ты, - разморозился тоже, вытаскиваю из пижонской затёртой студенческой джинсовой сумки, болтающейся на плече, стопу общих тетрадей.
    - А-а… Ну, заходи, что ли?
                3
    Что ж ответить родителям на их паническую телеграмму? Попал в больницу? Примчатся! Сразу отправили в трудовой семестр? Такого не бывает. Пересдаю «хвосты»? В моём случае – курам на смех. Отбил: «Задерживаюсь каникулами сдвинули сессию».
    А нос у неё – не курнос. Нормальный и такой сладкий носик… А на подрумяненных ступнях молочно-белые босоножки.
    - Босоножка, айда на Левбердон?!
    - Что это? Где это? – мелодичным колокольчиком смех.
    Ах, этот левый, левый, левый берег Дона! Трудяга катерок ждал только нас, разместив уже на себе немало отдыхающих. После наших с Лерой ног трап нехотя вполз на борт, и причал с грустью расставания попятился. А следом за ним неторопливо уплывал от нас под парусами белых высоток ещё наслаждающийся утренней прохладой город. Зубчатый горизонт над ним уже разливался розовым, где-то там просыпалось и потягивалось лучами солнце. Но у меня на плече было своё: золото-рыжая голова Босоножки. Что смеётесь, хохочете чайки? Над старичком тихоходом катером? Над веселящимися пассажирами, которым так мало надо для счастья? Или вас забавляю только я, наивно верящий, что оно возможно? Лучше берите, речные птицы, пример с Дона, он тихий сегодня, действительно тихий.
    Раннее утро, а на центральном пляже Левого берега уже немало в загорающую лёжку народу упало. Вылавливали из прибрежной воды нетерпеливых малышей мамашки. Сосредоточенные мужики под деревьями невдалеке приводили в чувство мангалы.
    - Пойдём, на нашей студенческой нычке сейчас наверняка никого, - тяну за приятно холодную ладошку Леру. – Вон за тем мыском…
    - Щекотно! – стонет лежащая на животе Босоножка, но не возражает, что я сыплю песок на её медно-глянцевые плечи, спину, икры ног, подрумяненные ступни. Будто золото Леркиных рыжих локонов струится по телу, контрастируя с голубым в белых ромашках купальником.
    - Слушай, а утром того дня, когда я первый раз явился к тебе в гостиницу, ты пробегала по каштановой аллее мимо нашего фака?
    - Зачем? Сидела в номере зубрила.
    - Да точно ты! Я теперь не спутаю твои белые босоножки на этих розовых лапках ни с какими другими!
    - Не выдумывай, мой милый романтик! А, впрочем, хочешь, считай, что то была я…
    Вскочила, побежала по отмели, растворяясь в радуге поднятых брызг, зазвенела колокольчатым смехом. Догоняю, ныряю в её радужье, валимся на песок в обнимку. А над Доном нарезают круги хохочущие чайки.
    И куда эти насмешливые птицы деваются с заходом солнца? На смену им в деревьях прибрежной зелёной полосы на вахту заступают с дрожащими трелями какие-то мелодичные. Неужели соловьи?! Нам слышно их даже с лунной дорожки. Плывём по ней на спинах, подмигивая выступающим по очереди в серебряно-чернильном небе звёздочкам – это мамаша Луна выводит деток Вселенной на ночную прогулку. К утру она заканчивается. Как и наша с Лерой.
                4
    Рёбра тёплого штакетника скамейки грубовато массируют податливые лопатки. Мои глаза нежно жмурит удовольствие. Сквозь радуги щёлок безвесых век вижу вдруг: по тротуару наперегонки с южным прерывистым дыханием лета звенит каблучками молочно-белых босоножек на подрумяненных ступнях моя Босоножка!
    - Беги! Догони! – падает мне на плечо сзади рука Вовки Алейникова.
    Вздрагиваю от неожиданности, обалдело гляжу на друга. И тут же подхватываюсь, прыгаю на тротуар. Ни направо, ни налево – нет её.
    - Прозевал, дружище, прозевал… - плюхается на скамейку одногруппник, студент-сантехник. – Может, свою чувиху, мечту прозевал.
    - Ты видел?! Это же была Лера?
    - Какая ещё Лера? – присвистнул Вовка.
    - Землячка твоя, Курносова!
    - Я всегда говорил: лучше быть с красной мордой и синим дипломом, чем наоборот. Заучился, брат отличник. Или жара разморила…
    - Не валяй дурака, Вовка! Заочница, работает на вашем краевом радио…
    - Чувак, тебе надо расслабиться капитально, а то… Выспись! Это надо ж такое выдумать!
    Баламут! Машу на Вовку рукой, и стремглав на трамвайную остановку.
    Репортаж в окне-телевизоре трамвая, ни о чём – мой любимый жанр. Но картинка города, прощально обнимающегося с последними лучами отправляющегося восвояси светила, вздрагивает помехами, искажается, плывёт… Небо вдруг всерьёз восприняло это ритуальное прощание -  зарыдало ливнем, завыло ветром, заохало громом. И только электрические росчерки молний время от времени под разными углами рассекают потухший экран окна.
    А там, в аквариуме вестибюля гостиницы «Москва», как раз таки сухо. Выныриваю из ливня, отталкиваясь от рифов-ступенек, на остров высокого крыльца, проскальзываю внутрь. Только одна дама из резервации забарьерья свободна от регистрации заселяющихся. Наштукатуренное лицо, всё понимающая ухмылка говорит: «А, опять пришёл…»
   - Я в девятый, в гости.
    - Какие гости?! Девятый ещё не заселён, - вот-вот рассмеётся.
    Пусть не издевается:
    - А Лера?
    - Какая такая Лера?!
    - Валерия Курносова. Отчества не знаю.
    Опять эта рентгеном просвечивающая ухмылка. Листает талмуд, водит по нему длинным бордово крашенным ногтем.
    - К нам такая не заселялась. И в прошлом месяце – тоже.
    Мельничнокрылый вентилятор с высоты обшитого волнистым пластиком потолка, видимо, нагнал на меня, промокшего до костей, холод - дрожу.
    - Молодой человек, вам бы в сухое переодеться, - жалеет дама, не снимая своей ухмыльной маски. А с моих волос-водорослей всё стекает капельками по щекам почему-то солёная вода…
    В деканате доделывала свои бумаги лаборантка старшекурсница Инга.
    - Тебя хоть выжимай, мокрая курица! Ты же давно сдал, чего шляешься по ливню?
    - Нашла курицу…
    - Ну, петух! – хихикает.
    - Слушай, Ингочка, дело на большую шоколадку. Дай справочник СМИ!
    - А в левую щёчку?!
    Что с ней делать - чмокаю смачно мокрыми губами.
    - И позвонить по межгороду… - прошу.
    Подставляет с хитрющей гримаской и правую щеку. На ней тоже остаётся мокрый след моих губ. Ах, Ингуся, на что-то ещё надеется…
    Звоню.
    - Я же вам уже сказала: не работает у нас Валерия Курносова и вообще не знаем такой, - раздражённый ответ секретарши Краснодарского краевого радио.
    Кладу трубку. Опускаю руку. Мокрая джинса скользит по плечу, сумка шлёпается на пол. Конспекты! Поднимаю свою потрёпку. Нет в ней конспектов, ни единого.
    - Ингочка!
                5
    Заела молния, с трудом перетягиваю собачку за хвост через горку набитой дорожной сумки, закрываю, наконец. Ещё успею на трёхчасовой автобус. Отдохну дома: рыбалка с отцом, мамины разносолы, дискотечные подружки. Высплюсь. Быстрей закрыть окно в комнате! А, знакомая горлица на тополе…
    - Проводить прилетела? Что ж не просишь: «Водич-ки!»?
    - Разлу-ка! Наве-ки! – отозвалась.
    Глупая. Кричи что хочешь. Окно закрыто, можно ехать на автовокзал. А что это белеет на моей кровати? Что забыл упаковать в сумку? Беру в руки. Подношу к глазам. Не верю им. Босоножка. Женская. Молочно-белая. Одна. Левая? Правая?
    Какая разница!!!

(Рисунок автора в содружестве с "Алисой")