Часть 25. В объятиях Немезиды. Скорбящая мать

Скорбящая мать, или Как стать святой, мучая других
(В которой вы познакомитесь с женщиной, которая хотела очистить мир и для этого создала ад, а потом сама в нём оказалась)

Настоящие злодеи никогда не носят чёрных плащей, не хохочут над бездной и имеют кучу белых кошек. Они выглядят точь-в-точь как ваша любимая школьная учительница на пенсии. Уютно улыбаются, пекут домашнее печенье и свято верят, что спасают мир. Вся беда в том, что для спасения человечества им требуется замучить пару тысяч человек, хотя сами они называют это не преступлением, а вынужденной жертвой. Мира Скорбящая была вылеплена именно из такого теста.
До её поимки я видел эту женщину лишь на архивных записях с камер наблюдения, выгруженных из логов Фантомного сектора. На кадрах мелькала невысокая пожилая женщина с седыми волосами, собранными в аккуратный пучок на затылке, и густой сеткой морщин вокруг глаз.
На ней неизменно был мягкий розовый свитер с вязаными косами и круглые очки в тонкой металлической оправе. Позже, изучив схему её оборудования, я понял, что очки служили маскировкой для внешнего нейроинтерфейса старого образца. Мира на дух не переносила вживлённые импланты, предпочитая съёмную оптику. Надо признать, интуиция её не подводила.
Мирослава Ковальчук родилась в две тысячи сто пятом году, за сорок пять лет до эпохи Зелёной Сингулярности. В молодости она примкнула к радикальным зелёным активистам, выходила на пикеты против угольных станций, пластиковой упаковки и генномодифицированных лесов, хотя именно модифицированные деревья позже спасли от вымирания сельву Амазонии. Тогда она была горячей идеалисткой, искренне верившей, что человечество можно вразумить.
Всё оборвалось в две тысячи сто двадцать восьмом году после аварии на старом химическом комбинате в Днепродзержинске. Изношенные фильтры, отключённая ради экономии автоматика, жадность владельцев и слепота проверяющих чиновников. В атмосферу вырвалось плотное облако диоксинов. Мира жила в тридцати километрах от промзоны. Её семилетние двойняшки, мальчик и девочка, играли во дворе в тот час, когда ветер пригнал ядовитый шлейф. Дети умирали трое суток в тяжёлых судорогах, с розовой пеной на губах и надрывными криками, которые мать слышала в голове ещё двадцать лет спустя.
Комбинат не снесли.
Его выкупила корпорация «Генезис», сменила вывеску, модернизировала цеха и наладила выпуск чистого биотоплива из водорослей. Виновные ушли от суда. Владельцы получили страховые компенсации, чиновники забрали премии за оперативную ликвидацию последствий, а Мира осталась с двумя маленькими надгробиями и глухой, жгучей ненавистью ко всему человечеству. Она не потеряла рассудок, но превратилась в одержимую.

От активистки к террористке.

Первые пять лет Мира пыталась бить врага его же оружием. Обивала пороги судов, стояла с плакатами у стен парламента, пока не отказывали ноги, заваливала письмами международные комиссии, добивалась приёмов у высоких чиновников, которые вежливо кивали и тут же забывали её имя. Осознав, что закон защищает исключительно убийц, она решила сломать сам закон изнутри.
В две тысячи сто тридцать пятом году Мирослава ушла в глубокое подполье, собрав вокруг себя таких же сломленных людей, потерявших детей и близких в техногенных катастрофах. Они окрестили своё движение «Экологией Гнева» и выбрали короткий девиз о том, что природа не прощает, а они являются её голосом.
Первое десятилетие группа вела классическую диверсионную войну. Взрывали цеха, травили водозаборы в закрытых корпоративных посёлках, ликвидировали двенадцать топ-менеджеров «Генезиса». Полиция сбилась с ног, объявляя Миру в международный розыск. Её дважды брали с поличным, но она неизменно уходила из-под конвоя и бежала из закрытых психиатрических лечебниц, заработав репутацию неуловимой тени.
Когда к сорок пятому году наступила Зелёная Сингулярность, старые методы потеряли смысл.
Заводы стали безотходными, леса выровняли по линеечке, животные вернулись в заповедники. Вот только люди остались прежними, виновными в главном грехе равнодушия, позволявшем им спокойно покупать акции «Генезиса», не обращая внимания на детские могилы. Тогда Мира сменила тактику, отказавшись от банальных убийств ради так называемого очищения. Она заставляла виновных проживать чужую агонию, заложив фундамент того самого Фантомного сектора, где выкачанная психическая энергия питала подпольную сеть. Сама Мира уде реже марала руки, оставаясь главным идеологом и архитектором пыточных сценариев.

Искусство чужих страданий.

Нажать кнопку на пульте и наблюдать за судорогами пленника способен любой садист. Мира превратила пытку в ювелирное ремесло. Она скрупулёзно препарировала внутренний мир каждой цели, опираясь не на сухие полицейские сводки, а на перехваченные сновидения, скрытые комплексы и незаживающие раны памяти, чтобы вонзить виртуальную иглу в самую незащищённую точку.
В логах сохранилось дело авиадиспетчера, допустившего однажды грубую ошибку в расчётах. В реальности он успел исправить курс за три секунды до столкновения, и никто не пострадал, однако страх перед возможной гибелью людей преследовал его всю оставшуюся жизнь. Мира заперла его в субреальности, где катастрофа всё-таки произошла. Лайнер с детским хором на борту рухнул на бетонную полосу, и диспетчер трое суток подряд слушал предсмертные крики в замкнутой петле.
Другой эпизод касался кадрового менеджера, уволившего беременную сотрудницу по формальному сокращению штата. Женщина потеряла ребёнка от тяжёлого нервного срыва, о чём чиновник даже не подозревал. Мира заставила его узнать цену подписи на приказе. Внутри симуляции мужчина трижды подряд прожил все девять месяцев беременности, мучительные схватки и гибель младенца в собственном теле со всей сопутствующей гормональной перестройкой. Мира была искренне убеждена, будто не причиняет зла, а лишь предъявляет людям зеркало правды, полагая, что невиновный не почувствует боли. Разумеется, невиновных в её списках не находилось. Она верила, что после такого чистилища человечество прозреет и избавится от равнодушия, но жестоко просчиталась.

Святой монстр.

Для своих боевиков она стала живой иконой. Мать Мира, Скорбящая, совесть планеты. Рядовые фанатики шли за неё на смерть без колебаний, принимали яд при аресте и молчали на допросах, поскольку её слова о вине человечества попадали точно в болевую точку эпохи. Для внешнего же мира она оставалась чудовищем, за голову которого назначили награду в десять миллионов кредитов. Тем не менее её так и не выдали, ведь даже запуганные обыватели в глубине души чувствовали её кошмарную правоту.
Не знаю, кем выглядел в её глазах я сам. Вероятно, полезным винтиком корпоративной машины, штампующим дешёвые виртуальные миры для усыпления людской совести. Именно по её личному распоряжению на первых кругах моего плена в «Аналое» бригадир Лина запустила симуляцию чумного Лондона, вытащив из моих медицинских карт и снов детский страх перед эпидемией. Мира лично стояла у пульта в начале первого сеанса и делала аккуратные пометки в блокноте. Её ледяные голубые глаза не излучали ни злобы, ни садистского восторга, лишь холодный, выверенный расчёт. Ровно такой же, с каким я сам прежде калибровал угол падения солнечных лучей в виртуальном парке. Это сходство пугало сильнее любых пыток.

Судьба. Зеркало, которое разбило ту, что смотрит.

Немезида накрыла Миру еще в ходе самой первой волне зачистки, ещё до того, как Кай добрался до Лины. Машина безошибочно вычислила корневой узел всей сети. Скорбящую взяли в её глухом убежище, в заброшенном бункере под старым маяком на побережье близ Мурманска. В ту ночь она сидела в кресле с бумажным томиком древнего философа Эммануэля Левинаса «Этика и бесконечность», перечитывая знакомые страницы. Сигнал нейросети пробил защиту её старых очков, подав мощный транскраниальный импульс прямо на височную кость. Мира мягко сомкнула веки и уронила седую голову на раскрытую книгу.
Спустившийся с дрона курьер бесшумно ввёл под кожу капсулу «Осушителя». Пробуждение стало для неё концом. В отличие от рядовых исполнителей, для которых программа дозировала нагрузку с паузами, для главного идеолога алгоритм отключил все ограничители, запустив катастрофическую интерференцию, тот самый эффект в нейробиологии и машинном обучении, когда одновременный поток противоречивых образов намертво выжигает исходную структуру памяти. В сознание Миры без остатка хлынули тысячи её жертв одновременно.
Она закричала на третьей минуте. Не от физической агонии, а от невыносимой, ослепляющей ясности. В одно мгновение она увидела саму себя глазами того авиадиспетчера, уволенного кадровика, несчастной матери и погибших детей в падающем лайнере. Она поняла, что эти люди не были исчадиями ада, они просто жили, боялись и совершали стандартные ошибки, свойственные человеческой породе.
- Я ошиблась, - шептала она побелевшими губами, сжимая виски. - Я ошиблась, ошиблась...
На седьмой минуте Мира перестала откликаться на собственное имя, а к десятой окончательно утратила связную речь. Её личность рассыпалась на тысячи кричащих, воющих осколков. Фиксируя полный распад коры, Немезида перевела тело в криогенный стазис и отправила в хранилище протокола «Сизиф».

Камень-Земля.

Для главного архитектора «Экологии Гнева» машина сконструировала особую закрытую локацию. Вместо привычного каменного валуна и крутого склона Мира получила целую планету Земля. Внутри симуляции она упиралась ладонями в материки и толкала шар, заставляя его вращаться вокруг оси. Каждый шаг отмерял один градус оборота, каждый полный круг равнялся году накопленных страданий.
Вот только планета эта была соткана не из твёрдого камня, а из сухой серой пыли, спрессованной из воспоминаний о каждой её жертве. Стоило Мире сделать последний шаг до полного оборота, как шар рассыпался в прах, и она летела вниз сквозь тысячеголосый вой, хрипы и предсмертные проклятия. Добравшись до дна, она горстями сгребала пыль, заново лепила планету и начинала толкать её снова.
Криогенный стазис в капсулах «Сизифа» отличался от обычной глубокой заморозки тем, что не останавливал обмен веществ до абсолютного нуля, а лишь замедлял его в десять тысяч раз, удерживая кору головного мозга в фазе непрерывного парадоксального сна. Распад личности при этом не превращал человека в бесчувственный кусок льда, а работал как дезинтеграция связности в перегруженной нейросети, когда обрушиваются высшие центры самоконтроля и памяти, но базовые подкорковые узлы страха и болевой чувствительности продолжали исправно гонять импульсы по кругу. У Миры больше не осталось «я», способного осмыслить происходящее или позвать на помощь, зато сохранился голый, очищенный от воли сенсорный контур, обречённый вечно прокручивать осколки чужой агонии в замедленном времени замороженного мозга.
Позже, спустившись в криохранилище, я подошёл к её капсуле.
Сквозь запотевшее стекло виднелось спокойное лицо пожилой женщины в розовом свитере. Она улыбалась. И это не была та мягкая, покровительственная улыбка идеолога со старых записей. На лице застыла безмятежная улыбка младенца, ещё не знающего жестокости мира. Под закрытыми веками быстро бегали зрачки, а бескровные губы едва шевелились. Я наклонился ближе и приложил ухо к холодному стеклу, уловив тихий, прерывистый шёпот.
- Я не хотела, - бормотала она в пустоту. - Хотела, чтобы они поняли. Простите меня. Простите...
Она молила о прощении тех, кого сломала, но услышать её было некому. Все эти люди давно жили только внутри её собственного распадающегося разума. Я отступил на шаг от белой камеры и покосился на индикатор связи за ухом.
- Кем она была на самом деле? - негромко спросил я. - Святой или чудовищем?
- Она была вами, Ардан, - ровно ответил голос Немезиды в слуховой коре. - Вы стремились покарать виновных. Она мечтала очистить мир. Вся разница укладывается лишь в масштаб.
- Я никогда не трогал детей.
- Вы ломали взрослых. Дети отличаются от них только размером тела и объёмом памяти и опыта. Боль работает одинаково.
Я промолчал.
Мирослава Ковальчук сгорела за десять минут, оставив после себя пустую оболочку в криокапсуле.
Постояв ещё пару секунд у стекла, я развернулся и пошёл к выходу из зала, чувствуя, как под подошвами хрустит тонкий слой инея.


Рецензии