Синенький дымок

– Бабушка, расскажи, как ты домового видела, – попросила Гуда.
Бабушка, которая приходилась Гуде вовсе не бабушкой, тихо хмыкнула. Со странной, но гостеприимной старушкой девочка познакомилась всего-то месяц назад. Та предложила называть ее просто фрау Лиза, но Гуде, чьи родные бабушки умерли до ее рождения, нравилось обращаться к ней так, по-родственному. В свои десять лет Гуда, разумеется, прекрасно понимала, кто имеет отношение к ее семье, а кто нет, но обращаясь так, запроста, к чудаковатой пожилой женщине она испытывала приятное щекотное чувство, словно кто-то по загривку гладит.
К тому же у старушки имелся большой запас сморщенных и местами покоцанных, но все же очень сладких яблок и груш. И вообще у нее были запасы – такие, что даже от природы жадноватую, склонную к накопительству Гуду они удивляли.
Тем не менее девочка поразительно быстро привыкла к захламленнной, заставленной коробками и чемоданами квартире хозяйки. Ей даже нравилось быть окруженной таким количеством старых, почтенных вещей, они давали ощущение безопасности, будто укрывали тяжелым ватным одеялом. Гуда не тосковала по пространству, на ее взгляд, пространства достаточно было и на улице, куда ее в в принципе никогда особенно не влекло. Гуда была настоящей домоседкой, и это качество тоже, наверное, было тем, что быстро сблизило ее с фрау Лизой.
Да, были они чем-то похожи.
– Видела-то не то чтобы видела... Знак его только. А вот матушка моя и видела, и чувствовала...
– Расскажи, бабушка.
– Мы тогда после смерти отца в деревню переехали. С городской квартиры согнали, платить нечем стало. Матушка надеялась, в деревне легче будет, все же огород, свое хозяйство... Да и жили у нее там тетки, она на их помощь рассчитывала, старых дев. Только незамужним теткам моя мать с детьми была совсем не нужна, шумно больно, хлопотно. То одно надо, то другое, суета... Вот и пришлось ей снять домик – старый, деревянный... Какая там пыль, грязь была, даже вспоминать не хочу, – фрау Лиза рассказывает, словно не замечая, что ее собственное жилище уже давно нельзя назвать образцом порядка и чистоты. – Хозяин умер лет за пять перед тем, как мы вселились, наследство какой-то племяннице перешло, да оно ей и не нужно было, домом она не занималась и приводить в пристойный вид его не собиралась. Но нам обрадовалась, еще бы, какая-то денежка. А нам жить надо где-то было, с тетками не заладилось. Матушка в контору счетоводом пошла, я дома с братишками... Но это уж потом было, а в первую ночь уложила она нас, детей, на печку, а сама на старый диван легла. Да не знала, что хозяин на том диване и умер. И вот, заснула, уставшая да расстроенная, от всех этих дрязг семейных, сном забылась, только сон неспокойный. Все будто по дому кто-то ходит, голоса какие-то слышит, и мужской, и женский, будто баба какая-то прибираться зовет да ругается, что грязно больно. А потом, в три часа ночи, просыпается от того, что будто за руку, левую, ее кто-то с дивана тащит – вон, вот отсюда, да со злостью такой... Очнулась матушка, испугалась, перекрестилась. Сердце колотится, кажется, сейчас выпрыгнет, страх такой напал, точно смерть пришла. И мнится, словно это мужик ее какой-то незнакомый с того дивана стаскивал – злой, сердитый мужик с бородой... Взмолилась тогда матушка, к своему обидчику обратилась: «Прости ты нас, если чем оскорбили, только некуда нам с детьми идти, не гони несчастную вдову, тетки жить не дадут, так хоть ты уступи, будь поласковее...» Смекнула уже, что это хозяин может быть... Хозяин покойный, дух его, а может, и не он, домовой. Известно ведь, что иногда дух покойника домовым становится. Старики знали это, почему и хоронили в прежние времена сродников, младенцев мертворожденных, а то и взрослых под порогом – чтобы духи их защищали родное гнездо, гнали чужаков прочь... Мать-то сама была деревенская, ей про то все известно было...
Фрау Лиза замолчала.
– Ну? И что дальше было? – поторопила ее Гуда, хоть и слышала уже эту историю. Нравилось ей слушать, нравилось, как звучит густой, непростой, будто с перчинкой, голос старушки.
– Услышал, значит, хозяин, смилостивился. Пропал. Полежала матушка, унялось ее сердце, да и заснула – и спала мирно... И не тревожил ее никто больше... Под утро только привиделось, будто подходит к ней на улице мужчина какой-то, не молодой, но еще и не старый, и дает в руки двадцать марок. И пропадает, только синенький дымок там, где стоял, вьется... И правда, с тех пор дела наши на поправку пошли, матушка на работу в деревне устроилась, и дом в порядок привели. Не сразу, конечно, постепенно, так ведь сразу-то оно ничего не бывает... А я когда печку топила, часто тот синенький дымок видела, а в нем лицо как будто, мужское, подмигивающее... Сяду рядом с печкой, смотрю, как дрова горят, а там, в огне, тот дымок – и все оттуда как будто кто-то глядит на меня, веселится. А когда и благословляет... И так на душе у меня от того хорошо, легко, славно. Словно все у меня впереди, все в жизни справится, и дороги все легкие, и горя нет. Братишки – те никогда его не видали. Только я да матушка.
– Ты боялась его, бабушка? – Гуда поерзала на старом, укрытом вязаной попонкой стуле.
– Нет, какое там... Наоборот, радовалась. Словно встрече со старым другом... У меня-то в деревне тогда друзей не было. Да и после... Не всем они нужны. Другом моим была матушка. А потом уж лучшим другом я сама себе стала. Да вот теперь ты, моя девочка, в гости захаживаешь, старуху радуешь, – ласково улыбнулась фрау Лиза, погладив Гуду по белокурой макушке.
Та зажмурилась. Ей вдруг показалось, тот хозяин деревенского дома, прогонявший незваных гостей, а после синим дымком мелькавший в печке, где-то рядом. Прячется за старыми коробками, подмигивает из-за потертых, давно вышедших из моды чемоданов. Он тоже рад тому, что Гуда навещает фрау Лизу. И надо признать, не только яблоки и груши влекут ее в эту странную, заполненную вещами до краев квартиру, но и что-то еще, что-то, от чего тепло и щекотно становится на загривке.