Артем Морозов

– Да ты заебал уже меня! – резкий крик Ирины пронзил небольшое кухонное пространство. – Ира то, Ира се! Ира, ты сегодня приготовила поесть? Ира, ты помыла полы? Ира, как у нас дела с отчетом?! Да никак! Вечно ты от меня что-то хочешь, используешь как служанку! Я любимой женой хочу быть, а не твоей личной секретаршей или девушкой на побегушках! – Голос предательски дрогнул, всхлипы не давали нормально дышать.

– Ой, да ты что, правда? – едкий, саркастичный смех Дмитрия прервал диалог. – А что ты вообще сделала для того, чтобы мне хотелось сделать тебя любимой?

– ДА ТЫ ИЗДЕВАЕШЬСЯ? ПОГАНАЯ ТЫ ТВАРЬ! Я ПОСТОЯННО ПЫТАЛАСЬ ТЕБЕ УГОДИТЬ В ТВОИХ ПРИХОТЯХ. Я…

Артем надел шумоподавляющие наушники и вздохнул с облегчением. Как же уже надоело это слушать, стенки в его комнате словно из картона. Парень просто хотел нормальной семьи, без ссор, где каждому хорошо, но, похоже, не в этой жизни. Ирина и Дмитрий постоянно ругались, всячески пытались задеть друг друга, вовсе не обращая внимания на сына, вычеркивая его из своей жизни.

Поначалу младшему Морозову было страшно, больно, одиноко. Осознание того, что родителям все равно на него, выбивало воздух из легких. Возможно, он никогда не получит ни любви, ни признания, ни счастливой семьи, ни внимания – это заставляло задыхаться от собственной беспомощности и ненужности. Но так было раньше. Сейчас это чувство нельзя назвать смирением – скорее, тихим отчаянием и принятием своей участи. Эмоций юноша не испытывал уже давно. Внутри царила оглушающая пустота.

За стенкой что-то разбилось с такой силой, что даже сквозь музыку был слышен оглушительный звон. Раньше такого не было.

– Что у вас тут происходит? – Артем пулей влетел в кухню. Руки тряслись от страха и ярости, в глазах плясали звездочки.

– Солнышко, иди обратно в комнату, – послышался дрожащий голос Ирины. Правой рукой она держалась за левое предплечье, ладонь медленно окрашивалась красной жижей. – Все хорошо.

«Все хорошо» – как же надоела эта фраза.

– Что с плечом?

– ТЕБЕ СКАЗАЛИ ИДТИ В КОМНАТУ!

– ЗАТКНИСЬ НАХУЙ! ЧТО С ЕЕ ПЛЕЧОМ?

Руки сжались в кулаки с такой силой, что побелели костяшки. Артем мог простить простые ссоры, но не терпел, когда отец причинял боль матери.

– ТЫ КАК С ОТЦОМ РАЗГОВАРИВАЕШЬ? МЕСТО СВОЕ ЗАБЫЛ?

– НЕ ЗАБЫЛ, КАК РАЗ! – парень не узнавал свой голос. Ярость, которая копилась месяцами, резко вырвалась наружу, полностью поглощая здравый рассудок и сознание. – ТЫ МАТЬ ЗАЩИЩАТЬ ДОЛЖЕН, А НЕ ИЗБИВАТЬ, УРОДА ТЫ КУСОК!

Тяжелая рука Дмитрия обрушилась на щеку сына. Удар был громким, противным. Ирина взвыла, кинулась к сыну, не обращая внимания на осколки вазы под ногами, но остановить не успела.

Артем бросился на отца. Град ударов пришелся по лицу, груди, животу. Мужчина не успевал даже отвечать – оставалось только защищаться и захлебываться в собственной крови. Парень умел драться, пришлось научиться. Раньше мутузил мальчишек во дворе, а теперь – своего папу.

– Хватит! – резкий крик женщины стрелой прорезал воздух. – Прошу вас!

Юноша не слушал. Боль, ненависть, страх, ярость наконец нашли выход. Отец хрипел, извивался, а в ответ летели лишь новые удары.

– Ну? Как тебе, ублюдок? Нравится? А матери, думаешь, было приятно, когда ты об нее вазу разбил, а? Тварь ты такая. Сдохни!

Это последнее, что помнил Артем. В глазах потемнело, сознание помутнело, и он провалился в липкую, тягучую темноту.

Очнулся парень уже на своей кровати. Голова гудела, костяшки рук болели так, будто их ломали. Рядом сидела Ирина и мелко тряслась в тихой истерике.

– Что случилось? – спросил Артем. Голос был чужим, ломаным. – Где отец?

Ирина крупно вздрогнула. Перевела взгляд на сына. Глаза стали стеклянными.

– Увезли на скорой, – прохрипела женщина. – Когда выпишут – подам на развод.

Артем молчал. Смотрел в потолок. На нем была старая трещина, похожая на молнию. Он знал каждую ее веточку.

– А меня? – спросил он тихо. – Полицию вызвали?

Ирина покачала головой. Всхлипнула.

– Сказала, что сам упал. Что пьяный был. Поверили.

– Поверили? – переспросил парень. В его голосе не было облегчения. Только пустота.

– А что мне было делать? – заговорила мать быстро, захлебываясь словами. – Ты бы сел. Ты бы… я не могу. Ты мой сын. Я…

Она не договорила. Разрыдалась. Громко, надрывно, как будто внутри нее что-то сломалось окончательно и бесповоротно.

Артем не плакал. Он лежал и смотрел в потолок. В голове гудело, на костяшках запеклась кровь, в груди саднило – не от ударов, от чего-то другого.

– Вали, – сказал он.

– Что? – мать подняла на него мокрое лицо.

– Уходи. Пока он в больнице. Собери вещи и уходи.

– Куда?

– Куда хочешь. К бабушке, подруге, в женский кризисный центр. Я помогу. Только уходи.

Женщина молчала. Потом медленно кивнула. Встала, шатаясь, вышла из комнаты.

Артем остался один. Поднялся, слегка пошатываясь подошел к окну. На улице было серо, холодно. Где-то внизу играли дети. Смеялись. Он смотрел на них и не понимал – как можно смеяться? Как можно жить нормально?  Взгляд резко упал на руки. Кровавые костяшки, синие пятна на пальцах. Это он сделал. Своими руками. Избил отца до крови. Должно быть стыдно. Должно быть больно. Должна быть вина. Не было ничего. Только тихое, ледяное спокойствие.

Он вернулся на кровать, сел, прислонился спиной к стене. Мать возилась в зале – слышно было, как хлопает дверца шкафа, как шуршит целлофан. Собирала вещи.

Артем закрыл глаза.

В голове всплыло лицо Дмитрия – разбитое, в крови. Хрипы. Мольба? Нет, отец не молил. Он просто захлебывался и не мог ничего сделать.

– Мразь.

Не понятно, кого он имел в виду: отца, себя, мать, которая молчала годами. Весь этот гребаный мир, где приходится бить, чтобы защитить. Парень сидел так, пока не стемнело. Мать закончила собираться, зашла в комнату, остановилась на пороге.

– Я готова, – сказала тихо.

Артем встал. Надел куртку. Взял рюкзак.

– Я с тобой, – сказал он.

– Не надо. Ты…

– Я сказал – с тобой. Или ты идешь со мной, или я тебя силой вытащу. Выбирай.

Женщина не спорила. Просто кивнула. Они вышли из квартиры в десятом часу вечера. Лифт не работал – пришлось спускаться пешком. На первом этаже, у мусорных баков, Артем остановился.

– Ты как? – спросил он.

– Нормально, – ответила мать. Голос был пустым.

Не поверил, но ничего не сказал. Взял ее за руку и повел на улицу. В лицо ударил холодный ветер. Ноябрь. Снег еще не лег, но воздух уже пах зимой.

– К бабушке? – спросил он.

– К бабушке, – кивнула Ирина.

– Деньги есть? – Она кивнула. – У меня тоже кое-что есть. Доедем.

Они пошли к остановке. Артем смотрел под ноги, на грязный асфальт. Где-то вдалеке выла сирена – то ли скорая, то ли полиция.

– А если он заявит? – вдруг спросила мать. – На тебя?

– Не заявит, – ответил парень. – Ему стыдно будет. Он же сильный. А его побил сын. Он скорее сдохнет, чем признается.

Ирина замолчала.

На остановке было пусто. Редкие прохожие спешили по своим делам. Никто не смотрел на них. Никому не было дела.

– Зачем мы вообще живем? – тихо спросил Артем. Не у матери – у ночи.

Подошел автобус. Они сели, прижались друг к другу на холодном сиденье. Артем смотрел в окно на огни города, которые проплывали мимо, и думал: сколько еще таких, как они? Кто бьет, кто терпит, кто ломается?

Завтра будет новый день. Отец выйдет из больницы. Начнет звонить. Будет орать, угрожать, может, даже просить прощения. Мать, наверное, заплачет. Может, даже вернется. Но сегодня они уехали.

Сегодня Артём ударил в первый раз – и понял, что может убить. И это знание останется с ним навсегда.

Автобус повернул, и огни города поплыли в сторону. Морозов закрыл глаза. В ушах все еще звучал крик матери: «Прошу вас!» и его собственный: «Сдохни!»

– Прости, – прошептал он. Не понятно, кому.

Мать сжала его руку. Молча. Автобус ехал в темноту. А впереди была только неизвестность. И страх. И пустота. Но хотя бы не одни.

Через два часа они добрались до бабушкиного поселка. Деревянный дом, покосившийся забор, фонарь, который мигал, как будто тоже устал жить. Ирина позвонила в дверь. Бабушка открыла не сразу – сначала зашаркали тапки, потом загремел засов.

– Лена? – спросила старуха, щурясь в темноту. – Ты что ли?

– Я, мам, – ответила Ирина. И разрыдалась снова.

Бабушка обняла ее. Ничего не спросила. Потом посмотрела на Артема. На его разбитые руки, на синяки, на пустые глаза.

– Заходите, – сказала она. – Чай горячий. Постелю в зале.

Они зашли в дом. Пахло старыми вещами, сушеными травами и печкой. Артем сел на табуретку, уставился в пол. Ирина все еще плакала на плече у матери.

– Ну все, – сказала бабушка. – Все. Переживем.

Артем поднял голову. Посмотрел на бабушку.

– Он ее бил, – сказал он. Голос был ровным, как проволока.

– Знаю, – ответила бабушка. – Только сейчас ты тоже его бил.

– И что мне теперь? Себя наказать?

– Нет, – сказала бабушка. – Жить.

Она поставила перед ним кружку с горячим чаем. Артем взял ее, обжег пальцы, но не отпустил.

– Я мог его убить, – сказал он. – Хотел. До сих пор хочу.

– Не надо, – тихо сказала бабушка. – Не надо больше. Зачем тебе его смерть?

– Чтобы он больше никогда…

– Он и так больше не тронет, – перебила старуха. – Теперь бояться будет тебя.

Артем замолчал.

Ночью он не спал. Лежал на раскладушке, смотрел в темный потолок. Рядом, на кровати, спала мать. Иногда всхлипывала во сне. Он думал о том, что сделал. О том, что чувствовал, когда кулаки врезались в отцовское лицо. О том, что внутри не было ничего, кроме черной, горячей радости.

– Я чудовище, – прошептал он в пустоту.

Никто не ответил. А на рассвете за окном запели птицы. И стало чуть легче. Совсем чуть-чуть. Но легче.

Артем закрыл глаза и впервые за много дней уснул без кошмаров.