Дальний Свет Гл. 29. 26 января 1989 года

26 января 1989 года.

Вернулись от Весёлой Жизни в Краснодар. Пришлось задержаться. Дело серьёзное.
Вначале обещанный чай, затем рапорты, потом разговор с операми и разбор полётов. К вечеру премия и полные баки.
— Традиция местного гостеприимства, — пошутил Добрых.
Общались с местными. Немного посидели за встречу. Старшему лейтенанту и Кудинову — больничный. Офицер хорошо с нами выпил за вторую жизнь, а Кудинову нельзя: врачи при сотрясении запретили.
Наливали не спеша. В кабинете начальника отдела было накурено так, что лампа под потолком висела в сизом облаке. Абажур ещё этот нелепый, домашний почти. Для казённого помещения выглядит как инородное тело. Почему-то запомнил этот в розовый цветок, затуманенный сигаретным дымом плафон. На столе появились солёные огурцы, сало, колбаса, хлеб, какие-то консервы. Кто-то притащил домашние помидоры.
Пили без размаха. Не праздник. Просто день выдался такой, что грех не отметить.
Савченко поднял стакан:
— За то, что сегодня никого больше не хороним.
Чокнулись молча. Выпили. Посидели.
Старлей, которого утром вытащили буквально из-под пистолета, осторожно потрогал распухшую скулу и усмехнулся:
— Мужики, а я ведь уже попрощался. Лежу и думаю: всё. Сейчас в посадку отвезут.
— Не отвезли же, — подобрел Фархад.
— Не отвезли.
Снова выпили. Разговор не спеша тёк сам по себе. Один из оперов, седоватый капитан с уставшими глазами, посмотрел на нас поверх стакана:
— А правда, что у вас там отделяться собираются?
За столом стало чуть тише. Не напряжённо, скорее любопытно.
— Кто собирается? — усмехнулся я.
— Да все говорят. По телевизору, по радио. Народные фронты какие-то. Митинги.
Добрых пожал плечами:
— Политика — дело мутное. Сегодня одно говорят, завтра другое.
— Но разговоры есть?
— Есть, — ответил я. — А где их нет? У вас тоже хватает.
Капитан кивнул:
— Хватает. — Помолчал немного: — И всё-таки. Если Союз растащат?
— Не знаю, — честно сказал я. — Никто не знает. Только мне кажется, политика отдельно, а люди отдельно.
Старлей поднял стакан:
— Это правильно. Сегодня вот лежал я мордой в грязи, — продолжил он, — и что-то не спрашивал, кто меня вытаскивать будет: русский, эстонец, армянин или татарин.
— А кто был? — улыбнулся Андрес.
— Чёрт его знает. Четыре злых мужика с автоматом.
За столом засмеялись. Напряжение немного отпустило. Полковник налил ещё по чуть-чуть:
— За людей тогда.
— За людей.
Выпили. Потом разговор сам свернул на преступность. Савченко покрутил вилкой кусок колбасы:
— А бандитов этих вы зря за приезжих приняли. Наши они. Местные.
— Да ну?
— А что удивительного? Кубань большая.
Полковник хмыкнул:
— Вы просто не местные. У нас этой лихой публики испокон веков хватало. Ещё дед рассказывал.
— Казаки?
— Да какие там казаки... Всякое бывало. Контрабандисты, налётчики, урки, беглые. Земля богатая. Через неё всегда деньги ходили. — Он закурил новую сигарету: — После войны сильно прижали. Очень сильно. В шестидесятые вообще казалось, что почти добили всю эту шушеру. А сейчас опять полезли.
— По всему Союзу полезли, — заметил Фархад.
— Вот именно. — полковник задумчиво посмотрел в окно. За стеклом падал редкий январский снег, касался земли и сразу таял: — Словно почувствовали что-то.
— Что?
— Не знаю. — Он долго молчал: — Будто времена меняются. Перестройка.
Никто не ответил. Все и так понимали: меняются. Что именно придёт на смену старому — никто не знал, но чувствовали почти все.
Полковник первым нарушил тишину. Поднял стакан:
— Ладно, мужики. Что будет завтра — завтра и разберёмся. А сегодня выпьем за то, что живы. И за дорогу домой.
— За дорогу, — поддержал Добрых.
Стаканы негромко столкнулись. И почему-то именно этот тост запомнился лучше остальных.
Мы вернулись в прежние номера. Вызвали по рации дежурный патруль. Те отогнали «два-тридцать четвёрку» и доставили нас в гостиницу.