Круче Мизери

#вариация
(высокий уровень 18!) 

Дождь лил не переставая, превращая дорогу из Портленда в серую ленту расплавленного свинца. Энни Уилкс ненавидела эту погоду. Она напоминала ей о том дне, когда она впервые увидела его — того типа с чёрными кудрями и с одной серьгой, с глазами блеска нездоровой помешанности и руками, способными переломать не только её волю, но и жизнь.
Она свернула на просёлочную дорогу, ведущую к уединённому коттеджу, для работы над финалом своей новой книги. Роман назывался «Возвращение Эндрю Пистона». Это, как она планировала, будет последняя часть. Она хотела убить этого героя ещё 8 лет назад, но публика жаждала эффектных перипетий, а не крови и точки. Ей нужно было одиночество, чтобы заставить себя написать сцену открытого финала так, чтобы самой устать от его неопределённости.
Коттедж стоял на отшибе, окружённый густым сосновым лесом. Внутри пахло сыростью и старой бумагой. На столе, рядом с печатной машинкой, лежала посылка. Никакого обратного адреса, только ее имя, выведенное неровным, дрожащим почерком: **«Энни, я тебе обещаю, это круче "Мизери"**.
Внутри оказалась книга. Не новая, нет. Старинный фолиант в кожаном переплёте, изъеденном временем и чем-то похожим на мох. Обложка была холодной даже сквозь картонную коробку. Название на корешке почти стёрлось, но под слоем пыли проступали буквы: *«Губы Цыгана»*.
Энни открыла первую страницу. Запах ударил в нос — смесь ладана, прянностей и сладковатого аромата увядших роз. Текст был рукописным, чернила местами выцвели до бледно-розового. История начиналась со слов: *«Эта история рассказана губами того, кто осмелился взглянуть в бездну истинной страсти, и глазами, чью любовь отвергли ради призрачной славы»*. Автор подписался как **Янош**.
Это была не просто книга. Это был артефакт. В середине повествования, между страницами 888 и 1325, торчала закладка — женский волос, сплетенный в сердечко из косички, края были явно подпалены. А на соседней странице, словно вплетённая в текст, лежала плоская конфета с ромом в виде голубя, перевязанная красной нитью.

Сюжет романа Яноша был зеркальным отражением жизни творца романов, Пола Шелдона, (это легко узнавалось за "псевдонимами", и те были взяты с мемуаров последнего), но искажённым через кривое стекло безумия. Главная героиня, по роковой схожести, тоже попадает в аварию и оказывается во власти своего "самого преданного поклонника". Но здесь всё было глубже. Фанат был цыганом, дитя табора изгнали, за желание связать судьбу с дочерью чужого народа и за то, что... тот был внебрачным ребенком Шелдона, вынужденного самообороной истребить мать главной героини (её фамилия и имя даже мистически совпадали с именем самой Энни) впрочем, тоже отказавшуюся от неё после рождения.
Дочь убитой хотела использовать историю мастера литературных хитов, сделать имя себе на его боли, переписав не один его бестселлер, мало меняя текст, не указав ни оригинального автора, ни источник, не сказав даже, что это - "списанное", разбогатела, а затем вышвырнула его труды из своей жизни, как запачканный черновик.
И тогда Пол внушил сыну-цыгану, давно засматривавшемуся на неё, что дочь фанатки "Мизери" без ума от него и Янош может забрать её в жены.
Юный черноокий смуглый романтик неоднократно признавался в своих чувствах и дарил подарки, но девушка не хотела его и знать. Отчаявшись, оскорбленный влюблённый заколдовал её фотографию в полный рост и подпалял её чаровским огнем. Отчего, каждый раз, когда она хотела завершить кражу какой-то истории известного сего сочинителя, слова на страницах ее нового романа менялись сами собой, подчиняя автора чужой воле, заполняясь сценами сталкинга и изнасилования, неотвязчивой историей их отношений, извращающих любой жанр и сюжет! Публика любила такое, и потому проклятье косвенной связи с "Мизери", с матерью и Полом, и с цыганом не оставляло девушку. 

Энни захлопнула книгу. Смех раздражения эхом прокатился по пустому дому. Её собственный смех? Нет. Слишком низкий, слишком грудной.
Дверь скрипнула. На пороге стоял Янош. Несчастная ждала полицию, интерпол, ФБР, самого чертового Шелдона, наконец! Но она видела именно и лишь его — острый, как лезвие огня, взгляд, и губы, растянутые в улыбке, которая не касалась глаз и не предвещала ничего хорошего.
— Ты получила моё послание, графоманка? — голос шелестел, как сухие листья. — Я писал правду. Всё, что ты видишь вокруг — это декорации. Я построил этот дом специально для тебя. Я следил за тобой годами. Читал твои письма редакторам, знал, где ты покупаешь кофе, какие таблетки глотаешь перед сном, чтобы заглушить кошмары.
Он шагнул внутрь, и вместе с ним в комнату ворвался запах карт таро и монет. В руке он держал предмет, завёрнутый в бархатную ткань.
— Ты украла моё сердце, Энни Уилкс. Украла ту историю про несчастного писателя и читательницу его "Мизери". И заработала миллионы на нашей боли. Теперь ты напишешь финал истории, которую я хочу и тебе продиктую. Или умрешь.
Он бросил свёрток на стол. Раздался глухой стук. Девушка развернула ткань.
Это была барби. Черты лица были Энни. Глаза — две блестящие чёрные бусины — смотрели прямо на нее с пугающей осознанностью. Рот был приоткрыт. В богатеньком наряде. В каком была сама девушка одета сейчас! Голова была сделана поразительно искусно. Из воротника шелковой рубашки игрушки торчала ниточка. Юноша схватил за кончик ниточки. Его пальцы были жаркими и невероятно сильными. Он швырнул ее на диван, стоявший у камина.
— Ты будешь писать. Прямо сейчас. Мой отец, Пол, был великим писателем. А ты - шлюха, и потому твоё тело ничего не стоит. Вот и эта кукла с тебя заколдована так, что каждое моё касание к ней будет отражаться на тебе. В ней живёт дух моей ненависти к твоей красоте, к тому, что ты не даёшь мне, хотя обещала, как мне говорили. Каждая буква, написанная тобой под моим присмотром, будет привязывать твою душу, если она в тебе ещё есть, ко мне и барби. Если ты попытаешься солгать или схалтурить... — она взял куклу и резко дёрнул с нее рубашку.
Энни почувствовала, как невидимые руки сорвали с неё шёлк и, вскрикнув, едва успела прикрыться, хоть и оставалась в лифчике. Острый страх, невыносимый будто раскалённые оковы железа вошел в сердце. Она сжалась в комок, хватая ртом воздух. 
Начались недели ада. Дни сливались в один бесконечный серый поток. Янош, отнявший у Энни все средства связи и документы, бросив их в прорубь, как и всю одежду кроме той, что была на ней, привязав её, через соответствующие манипуляции с барби, к батарее, заставлял ее работать почти все ночи и порой днем, оставляя мало времени на сон и еду. Он сидел напротив, раскачиваясь в кресле-качалке, которое, казалось, появилось в доме само собой, и смотрел, как она стучит по клавишам старенькой... «Мизери» (какая ирония!).
*«Любовная линия», — думала Энни, механически отстукивая текст. — *Всё дело в проклятии. Она изгажена им и потому не работает на фабулу. Кукла — это проводник порчи. Но почему она сработала именно на мне? Потому что я прикоснулась к книге? Или потому что эту историю уже навязали мне, и она лишь ждала своего часа?*
Янош читал каждую страницу вслух. Иногда он останавливался и кричал:
— Ложь! Здесь нет правды! Ты пишешь о мне, а думаешь о себе!
И снова срывал свои дикие желания на кукле. Энни от них осталась в одних трусиках и с растрепанными волосами, иногда со следами незримых шлепков и лёгких укусов на коже.
Но самое страшное было ночью. Когда цыган уходил спать (или делал вид, что спит), машинка оживала. Девушка слышала, как сами собой набираются слова, предложения, абзацы, и все они описывали то, что дремало в нечистом поклоннике, он нашёл свою "Мизери" (объявившийся отец и месть за него - лишь предлог). 
Энни начала вести собственную игру. Она вставляла в текст скрытые послания, анаграммы, намёки, которые могли бы понять только другие писатели или внимательный читатель. Она описывала детали интерьера, надеясь, что полиция найдёт это место по описанию. Она пытался вывести Яноша из себя, спровоцировать ошибку.
Однажды она написала особенно жестокую сцену, где главная героиня сбегает от своего мучителя, а он, пытаясь её догнать, тонет в болоте. Цыган дочитал до конца страницы и замер. Затем он очень тихо рассмеялся.
— Хитро. Очень хитро. Ты пытаешься переписать реальность. Но ты забыла одну вещь, шлюха. Проклятие питается не только болью. Оно питается твоим временем, усилиями твоих глаз. Твоим "даром" воровать миры. Пока ты пишешь, твоя сила перетекает в куклу. Скоро ты станешь пустой оболочкой, просто телом, а твоё сердце, наконец, станет моим. И тогда я совершу с тобой всё, о чем ты можешь прочесть в своих писульках, с момента твоего последнего отказа мне, а потом придушу. Просто сломаю до конца, как барби.
Он встал, подошел к столу и занес руку в трусики игрушки. Девушка со стоном схватилась за остатки своей одежды, чувствуя на себе его касание. Янош убрал пальцы.
— Ещё одна уловка, и мы начнём настоящую историю. Все будет очень жёстко и быстро не кончится, я тебе клянусь!
Прошло ещё несколько дней. Энни была истощена, но, даже такой не теряла, как назло, привлекательность для смуглого кудрявого безумца. Его волосы поседели, под глазами залегли черные тени. Она понимала, что сопротивление бесполезно. Книга была почти закончена. Оставалось всего восемь страниц.
Утро выдалось туманным. Лес за окном превратился в сплошную белую стену. Янош вошла в комнату, неся поднос с завтраком. Яичница с помидором. Как всегда. Он поставил поднос на пол, подальше от досягаемости девушки.
— Ешь. У нас сегодня большой день. Мы завершим то, что начала твоя мать и мой отец.
— Моя мать умерла, — прохрипела Энни. Горло пересохло.
— Физически — да. Но духовно... — юноша загадочно улыбнулся. — Она ещё жива в тебе, она такая же гадина. Она тоже была жадной до чужого гения и только употребляла да жирела безумием с чужого таланта. Она встретила моего отца и вынудила его сжечь лучшую книгу. А потом узнала, что от её ненаглядной попсовой долгоиграйки "Мизери" устали, и захотела её вернуть, лишь себе. Пол едва не погиб от её "любви" к нему. И я поклялся найти её потомство, чтобы отплатить той же монетой. Найти того, в ком течет ее кровь, и так же мерзко "полюбить". Ты — точная копия своей суки-мамаши. Та же алчность. Та же бесприципность.
Мир рухнул. Все эти годы поисков, преследований, посланий — всё это было не литературной выдумкой, а реальностью, возмездием за "Мизери", которую Энни даже никогда толком и не знала!
Янош усадил её резко за пишущую машинку.
— Пиши. Последние слова. Героиня должна признаться в любви тоже и стать женой того, кто спас её рукописи и помог разбогатеть.
Пальцы Энни легли на клавиши. Она посмотрела на куклу. Та сидела на краю стола, уставившись на него своими мертвыми глазами-бусинами. И вдруг девушка заметила кое-что новое. Крохотную трещинку на лбу барби. Оттуда сочилась тонкая струйка густой, темной жидкости, похожей на смолу или старую кровь.
Энни поняла. Проклятие работало в обе стороны. Кукла впитывала её время, ее жизнь, но она также впитывала яд её ненависти к Яношу. Пластик не выдерживал такого напряжения. Фигурка трескалась, гнила изнутри.
Она начала печатать. Медленно. Словно каждое движение давалось ей с трудом.

> *«Она смотрела на него, понимая всю тщетность сопротивления. Его воля была законом, его гнев — высшей справедливостью. Она подняла взгляд на своего мучителя и прошептала... "Никогда!"»*

Янош наклонился ближе, жадно ловя каждое слово. Его дыхание участилось.
Энни нажала на пробел. И вместо того, чтобы продолжить действие, быстро напечатала одно короткое слово, выделив его заглавными буквами и пропустив несколько строк для эффекта:

> ***ОТСТАНЬ!!!***

Она подняла глаза от машинки и посмотрела прямо на цыгана. Затем ее взгляд скользнул ему за плечо.
Лицо юноши исказилось. Он начал медленно оборачиваться.
За его спиной, барби трескалась дальше и разваливалась на части, словно её ломали невидимые руки. Дикий первобытный крик вырвался из его горла. Он вскочил, опрокинув кресло, и бросился к игрушке, протянув к ней руки, словно пытаясь защитить от воплощенного им же ужаса.
— НЕТ! — взвизгнул он. — Я люблю тебя! Ты не можешь меня оставить!
Кукла не остановилась. Она продолжала свою деформацию, точно на неё наступали, вдавливали в камни, стирали лицо. Янош, бледный как смерть, обернулся к Энни, резко упав на пол.
...Наступила тишина. Абсолютная, звенящая тишина, нарушаемая лишь шумом дождя и последним ударом сердца цыгана.
Девушка лежала ничком, словно избитая и поруганная, (теперь прикрытая лишь тенями наступающих сумерек), но на её умирающем лице была улыбка. "Мизери" исчезла из её жизни, навек, пусть и свобода ее стала вечной, остановившейся строкой печатной машинки.