Дальний Свет Гл. 36. 2 февраля 1989 года

2 июня 2026 года.

Я покрутил ручку приёмника. Сквозь треск и шипение прорезался знакомый голос:
«В Верховном Совете Эстонской ССР продолжается обсуждение вопросов экономического развития республики и совершенствования хозяйственного механизма. В связи с подготовкой к выборам народных депутатов СССР в трудовых коллективах республики проходят собрания по выдвижению кандидатов. Представители общественных организаций и движений продолжают обсуждение программных предложений, касающихся развития Эстонской ССР в условиях перестройки. Народный фронт Эстонии выступил с рядом инициатив по расширению участия граждан в общественной жизни и совершенствованию механизмов самоуправления. Далее о работе предприятий республики...»
Я убавил громкость.
— Вот так и говорят, — хмыкнул Андрес.
— Как?
— Будто всё спокойно. — Андрес посмотрел в окно. Наш замок. За мостом остался Ивангород. Своя земля. Свои дома. Свои языки на вывесках.
— Пока спокойно, — помолчал и тяжело добавил он. — А потом увидим.
Фархад усмехнулся:
— Опять ты за своё.
— За какое?
— Будто знаешь что-то наперёд.
— Может, и знаю.
— Тогда расскажи.
Андрес некоторое время молчал.
— Нет.
— Почему?
— Потому что если расскажу, вы со мной дальше ехать не захотите. Правда хуже незнания.
Нависла пауза. Здесь. В Нарве. Посреди Родины.
— А ну, покурим ещё давай.
Снова вышли на воздух. Вступили в слякоть. Снег переходил в жижу. Резко двинулся антициклон. Андрес покинул машину неохотно.
— Удобная позиция, — хмыкнул Фархад.
— С чувством будущего? — Андрес посмотрел ему прямо в глаза с какой-то жалостью. — Мы все играем, и правила непонятные. Все проиграем в конце. Разойдёмся по углам, и большой страны не станет.
— Не разойдёмся, успокойся, — урезонил я. — Мы вот — милиция. Сам знаешь, как цемент. Страна трещит, а мы разломы крепим, шпателем замазываем собственной кровью. Армению восстановим, как Ашхабад и Ташкент. Не будет СССР — кто им помогать дальше станет? Америка? Фонды?
— Разойдёмся, и тогда ждёт всех большая беда, — докончил мысль Фархад.
— Замазываем и помогаем… — горько улыбнулся Аускюла. — Цемент, говоришь? Засохнет наш цемент скоро. Новые трещины поползут, и не удержать. Посыплется песок из цемента… Пару лет — и всё…
— Не посыплется, пока милиция есть. Анкеры и скрепы, — вставил Добрых, а голос ушёл в глубокую печаль. Будто не вполне верил в то, что говорил.
— Милиция? А если через пару лет уже полиция будет, райск? — И у всех ментов выбор: или туда перейти, или спиться, потому что жрать будет нечего. Вы что выберете?
— Вот как? А сам чего? — мне вдруг стало очень не по себе. Будто Андрес сейчас вскрыл тайные страхи подсознания. Будущее, которого ещё нет. Вскрыл, ковырнул темы, о которых думал не первый месяц каждый, но про себя и тайком, не решаясь сказать вслух даже наедине с самим собой.
— Я-то? Я тогда серьёзно накосячу, замучает совесть, и совершенно спьюсь. Подохну под забором.
— Ты сам-то понимаешь, что несёшь? — выдохнул я, вдруг понимая, что Андрес в своём амплуа просто нагоняет жуть.
— Не особо.
— Тогда хорошо. — Я хлопнул его дружески по плечу.
— Почему?
— Потому что когда ты начинаешь говорить серьёзно, мне становится не по себе.
Андрес неожиданно улыбнулся.
— Не переживай, райск. До Таллина доедем.
— А дальше?
— А дальше соберёмся и будем пить под закуску из Лисичанска, правда, Добрых?
— Обязательно отметим! Закуски много, и стресс снимем знатно. Тебя вот поправим, от ерунды в башке излечим, Андрес. — Серёга оправдал фамилию, сказал очень добро, с сочувствием. — Иначе Валентина Николаевна нам не простит.
Мы проехали Силламяэ, Йыхви, Кохтла-Ярве. Без спешки, спокойно, избегая длинных и опасных речей.
В Раквере — остановка. Зашли поужинать или ещё пообедать в какой-то подвальный бар. Заказали селянку. Почему-то в России этот суп упорно зовут солянкой. Он ведь от села, от того, что хозяйка на селе кинет туда то, что ей урожай даст, а не от количества солений. С XVII века в наших краях селянка, рецептурные книги от власти Петра. Заказали пельмени.
— И вот ты всё-таки, Рэмбо, мне скажи, — вдруг снова принялся подначивать Добрых, — ты за отсоединение или нет?
Андрес улыбнулся. Не хотел он такого разговора.
— Страна большая, порядка мало. Штурмы, завалы, горя много. У нас спокойнее.
— Зато границ не знаем. Вот ты в Армении был, в России, на Украине — ты не у себя там разве? Родину не почувствовал? Да, по-разному всё, и местами сейчас очень плохо. Зато поехал и разрешения не спросил, виза тебе и нафиг не нужна. По своей земле идёшь. А если беда где, так своя беда, и радость своя. Не чужая. И в командировку ты сразу согласился. Не думал про спокойствие, а? Что, разве не так, Андрес?
Он вновь подумал. Полез в карман. Вытащил грузинский камень с перевала — подарок Малхаза. Опять философски улыбнулся. Обнял его левой, свободной от хлеба и ложки рукой. Посмотрел в тёмный, крашенный лаком эстонский потолок. Прикрыл глаза, будто разговаривал сейчас с духами. Всего мгновение или два. Затем сунул гранит Серёге:
— На-ка вот, сам попробуй. И тогда всё поймёшь. И про будущее, и про квантовую неопределённость Фархада тоже.
Добрых смотрел на камень. Взять или развернуться? Взял. Сжал по примеру Андреса. Потом отпустил. Отдал назад сувенир Рэмбо.
Камень этот теперь казался нам необыкновенно ценным. С историей, с поездкой за тысячи километров, сакральной штукой. Странно. А там, в горах, он был одним из миллионов других. Обычным и не значащим ничего. Каждый подобрать бы мог себе такой, и не взял… А теперь, быть может, жалел.
— Ладно, что уж… — вздохнул Добрых. — Пельмени остынут, и тогда не вкусно.
Налёг на порцию.
К Таллину мы подбирались уже вечером.
Город встречал обыденно, без оркестра и фанфар.
Ожила рация. Мы слушали привычный эфир. Было в нём что-то своё. Голоса знакомых и друзей, вызовы, тревоги и разрешение ситуаций. Третья частота. Она естественна и близка. Гораздо предсказуемее, чем новости по Радио 4.
Сначала канава, потом Тартуское шоссе, Нарва маантеэ…
И напротив ДОФа наша «два-тридцать четвёрка» вдруг чихнула, неожиданно дёрнулась. Встала. Будто сердце от обширного инфаркта. Мы подвернули к остановке автобуса. Есть там заездик такой под ворота.
— Это ещё что? Вообще как? — протянул Добрых.
Фархад покрутил стартер. Тишина.
— Аккумулятор сдох, генератор — всё, ремень лопнул.
Сломаться в десяти минутах от дома — это издевательство. УАЗик терпел нас всю дорогу, держался из последних сил, тащил четырёх долбанутых ментов через пол-Союза на честном слове и синей изоленте и… выполнив свой земной долг, умер: «Всё, мужики, мы дома. Дальше вы сами».
Мы вывалили из машины. Последний километр до базы.
«Бобик» вывозил наши причуды, закидоны и уход от маршрута на южное побережье и в Лисичанск. Вытягивал на перевалах, на грузинской дороге, что недаром прозвали Военной. Не заглох в ледяной метели на Валдае, где могли просто замёрзнуть, а честно дотянул нас до родных улиц. Отдал всего себя без остатка. И… просто умер. Или уснул…
На немытой давно бочине — надпись. Кто и когда оставил, теперь не понять. Выводили пальцем: «Вечность — это закольцованное время». Какой гад написал?
Я снял чёрную трубку нашего «венгра», бортовой станции BRG FM-301-160S. Она чудом работала на внутреннем резерве.
— Павлодар, Павлодар! Я два-тридцать четыре. Мы на Мере пуйестеэ, у ДОФа. Сдохли. Нужен галстук.
Молчание. Пауза. Потом смех:
— О, Рэмбо приехал! Андрес, это ты там? Наклейки привез? Ладно, «два-тридцать четыре», свободных машин нет, все на вызовах. Тут до базы — три плевка. Давайте сами, мужики, разомнитесь с дороги!
Февральский балтийский ветер пахнет морем. Кругом слякоть, а ветер бьет в лицо.
— Куради райск, — выругался неизбежному прозвищу и легенде Рэмбо. Упёрся руками в холодный железный борт. А так хотелось в Торонто…
Я и Серёга подтянулись, встали рядом. Фархад крутит баранку. Где-то в «борзильнике» по коробкам трясутся банки с помидорами, грибами, огурцами. Замёрзли, но не лопнули. Последний километр — самый трудный. Мимо прохожих, что оборачиваются на нас, тычут на табличку под стеклом: «Спитак — Курсали», мимо башни Толстая Маргарита, мимо ползущих жёлтых «Икарусов» с гармошкой и без, мимо, как циклоп, одноглазых серых немецких трамваев, мимо древних стен.
Толкаем нашего пятого соучастника по милицейскому делу. Уводим под медленно ползущий шлагбаум, в ворота на Сууртюкки, 4, и на плац Батальона так, будто Иисус тянет крест на Голгофу.
И вдруг мне стало очень легко...



02 июня 2026 года.
Таллин

Произведение основано на реальных фактах. Однако, его не стоит расценивать как документальную повесть. Реальные воспоминания участников событий собраны вместе с историями вымышленными.
Благодарю консультантов и всех, кто помог в создании этой книги.
Автор ни к чему не призывает и ничего не пропагандирует. Желаю всем мирного неба, добра, счастья и долгих лет жизни!
Вене-Вана Тоомас