Той, что осталась в ветре

Той, что осталась в ветре

Ты ушла не прощаясь, как ливень, —
и на коже моей до сих пор
холодок от твоих перламутровых жил,
где колечко сияло как приговор.

Я считал ночи в гравийной пыли
под мостами, вокзалами, на дне.
Стыд съел мёд, что мы в сотах несли,
лишь хруст воска остался в стене.

Ром приторен, но твой рот был горчей —
апельсиновым горьким солью.
Я бежал от тебя по ребру лучей,
по Гоа, по Момбасе, по любому золью.

Но тень твоя обгоняет такси в Рио,
садится за стол, заказывает лахмаджун.
«Не забудешь», — цедит. — «Ты — мой, — моё имя — Иов».
И я пью, и я стакан грызу, как багряный бунт.

О Лейла, из мускуса и ветоши призрак,
ты не женщина, не мертвец. Ты — страх.
Страх заплесневелого хлеба, страх утра без крыш,
страх твоих пальцев, разжатых на моих плечах.

В Антананариву, в ночлежке дырявой,
девочка, ровесница юности той,
взяла мою руку. И пахло отравой
дешёвых духов и кокосовой простотой.

Её глаза не считали монет отчаянья.
Но когда рассвет чиркнул о стекло,
твой профиль возник — до последнего чаянья
до ручки, где время давно истекло.

И я сбежал. Убегаю. Буду бежать.
Ветер — мой паспорт, дорога — моя кровать.
Ты — гвоздь в подмётке, в гортани — нож,
вечный повод для драки, для дрожи, для лжи.

Индийский океан сомкнулся в трубе
над дыханием, что ты унесла, как вещь.
Баобабы корнями впитали меня на потребу —
но ты не дождь: ты дождик, что сушит плешь.

Вот мой крик, моя рвота, мой герб на песке:
«Я не смог удержать любовь — только бег».
Я собака без ошейника, что бежит в обрыв.
В барах захолустных я ловлю твой смех, Лейла, когда ты была жива —

У любви нет цены — только адрес:
твой — поезд в один конец без билета.
Мой — улица без табличек, тупик, коллапс.
И мы оба пропали в одной и той же ночи:
ты — от зимней стужи, я — от летней отравы.
Бог швыряет любовников, словно кости,
на зеленое сукно, где вместо ставок —
наши головы, наши сны, наши боли.