Хроника пикирующего глянца Эпизод третий

Наследие.
Отец не был для меня носителем какого-то культа, как это обычно бывает в нормальных семьях. Он был мифологическим персонажем — хитроумным Улиссом, если вам так будет понятнее.

Я видел его до того момента, как мы начали совсем коротко общаться, только два раза.

Первый раз мне было года четыре. Он пришёл к нам, остался ночевать и принёс «Гвардейскую» шоколадку. Как это ни банально, но я, маленький, на всю жизнь запомнил вкус и запах той шоколадки и больше ничего настолько вкусного не ел.

Второй раз отец пришёл уже после смерти отчима. Мама решила нас познакомить, нашла его. Мне уже было двадцать два года. Я был достаточно крупный, тогда впервые бросил пить, потому что уже чувствовал, что алкоголизм неизбежен. Был накачанный, крепкий…

Отец обнял меня за плечи и сказал:

— Господи, какой же ты здоровый.

Я рассказал эту историю своему лучшему другу, и он, со свойственной ему водолейской прямотой, брякнул:

— Вот я бы сначала ёбнул, а потом уже обнял.

И я ответил фразой, которую почти никогда не употребляю:

— Не судите, да не судимы будете.

Через год от него ушёл отец и в другой семье родил дочку. Вот так бывает в жизни.

Мы начали общаться. Я поступил в университет. Он всегда поддерживал меня. Ему нравилось, что я учусь, что получаю образование.

В какой-то прекрасный момент я сказал ему, что хочу получить второе высшее. Он ответил:

— Твоё второе высшее — это твоя кандидатская.

Я пошёл в магистратуру.

Мифология, связанная с отцом, часто обрывалась криком матери:

— Сейчас дам тебе двадцать копеек — и катись к своему отцу!

При этом она называла конкретный дом, в котором он жил, «авиагентством»:

— Катись к своему отцу в авиагентство.

Вторая мифология была связана с тем, что он не пил. Более пятидесяти лет не употреблял алкоголь. Для меня это всегда было какой-то константой, нервом, за который можно держаться. И даже нужно держаться.

У отца не было одного лёгкого и части второго. Более пятидесяти лет он прожил с сахарным диабетом. В конце концов именно диабет его и сожрал. Очень быстро.

Ему отняли ногу, и через десять дней он умер.

Это мой жупел. Мой жупел на всю жизнь. Самый конкретный жупел.

Ещё одна мифологема отца — высокохудожественная татуировка. Изображение иллюстрации к книге «Витязь в тигровой шкуре». Тариэл поднимает над собой одного из тигров и душит его, а поверженный тигр уже лежит внизу.

Но мы все знаем, что Руставели написал гениальную поэму «Витязь в барсовой шкуре». Однако в переводе не менее гениального Заболоцкого это всё-таки была именно тигровая шкура.

Когда отец уже умирал, был совсем слабый, он не жаловался… Не жаловался даже тогда, когда ему отняли ногу. Думаю, у старого Улисса был план, как жить дальше. Точно был план. И, верно, был не один. «Верно» — это было его любимое словечко, как и «понаблюдаем».

Я почувствовал, что он болеет, позвонил и сказал, что будем готовиться к его восьмидесятилетию. Я подарю ему хороший нож и сделаю татуировку, как у него.

Пошутил:

— Виконт, сделает татуировку, как у графа. Меня ведь не заставят в лагере её срезать?

Он крайне оживился. Ему стало приятно. Я слышал, как он улыбается. И как человек матёрый, он начал свою культурологическую лекцию:

— Понимаешь, это прежде всего искусство. За искусство не спрашивают. А дальше… Мне должны были добить её, но так вышло, что у нас с одним блатным возникла непонятка…

Сделаю важную ремарку: эту историю я знал, ее он рассказал не мне, а тому самому другу, который когда-то предлагал его «ёбнуть». По нелепой улыбке судьбы последующие почти тридцать лет после знакомства они относились друг к другу с большой симпатией.

Право, чудны Твои дела, Господи…

— Мы вышли с заточками в круг. Я вышел из круга один… Нас в БУР, потом меня на этап. Так тигра второго и не добили…

Он был очень рад, что делится со мной тайной своей дуэли.

Я тогда пообещал:

— Поздравлю тебя с восьмидесятилетием, подарю тебе нож и сделаю твою татуировку. И знаешь, если у меня будет сын, он тоже такую сделает. Будет наш родовой знак.

Он улыбался уже с бисером слезинок в глазах — так мне тогда казалось…

Человек предполагает, а Бог располагает…

Отец не дожил до восьмидесяти лет совсем чутка...

Так получилось, что нож я ему успел передать, а татуировку сделал примерно через месяц после его смерти.

Я пришёл к хорошей девочке — талантливой художнице и музыканту.

Лера сделала несколько штрихов и спросила:

— Вам не больно?

— Нет.

Потрясающе, всю жизнь нам внушают, будто татуировки — это очень больно.

Больно — это когда ты так и не сказал близкому человеку:

— Я тебя люблю.

Вот это больно.

А татуировки — это нормально.

В наш предпоследний разговор по телефону я успел сказать:

— Отец, я тебя люблю…
08.06.26 Караганда