Назови одиночество по имени-отчеству Одиночество с

 «Назови одиночество по имени-отчеству»
Одиночество — странное существо. Мы привыкли говорить о нём обезличенно, будто это безликая тень, которая то крадётся следом, то вдруг обрушивается всей тяжестью. Но если всмотреться, оно словно человек — со своим характером, повадками, даже с именем и отчеством. Да, у одиночества вполне может быть паспортная форма бытия — такая, что сразу задаёт тон и объясняет, почему оно держится так, а не иначе.
Назовём его, скажем, Тихон Тихонович Одиночество. Звучит по-домашнему, почти уютно, правда? Тихон — имя, в котором слышится «тихий», «не мешающий». Тихон Тихонович не грохочет, не требует к себе внимания, он просто есть — как старая мебель в углу комнаты, которую замечаешь, только когда в доме становится совсем пусто. Он не скандалит, не рвётся на первый план, но его присутствие ощущается в каждой паузе между фразами, в тишине, которая становится чуть слишком длинной.
А может, это вовсе не Тихон Тихонович, а Аглая Тимофеевна Одиночество — дама с гордой осанкой и холодным взглядом. Она не прячется по углам, она сидит в кресле, выпрямившись, будто хозяйка дома, и смотрит на вас с лёгким недоумением: мол, ну что вы суетитесь, разве не видите, что здесь уже всё решено? Аглая Тимофеевна не терпит суеты и фальшивого веселья. Она требует серьёзного разговора, но сама говорить не спешит — ждёт, когда вы сами дойдёте до сути.
Или возьмём Евграфа Евграфовича Одиночество — человека строгого, даже сурового. Он не склонен к сантиментам, не утешает, не гладит по голове. Евграф Евграфович — это одиночество долга, одиночества выбора, когда ты остаёшься один на один с решением, которое никто за тебя не примет. Он сух, точен, беспощаден к слабостям, но в то же время даёт ту самую ясность, которую нигде больше не найти. В его присутствии мысли становятся резче, слова — весомее, а пустота вокруг обретает структуру и смысл.
Но бывает и другое одиночество — такое, которому и имя подобрать сложно, потому что оно безродное, бесприютное. Оно не носит отчества, не имеет родословной, не ссылается на предков. Это просто «Одиночество» без всяких церемоний — как табличка на двери, за которой никого нет. Оно не ждёт, не надеется, не обижается. Оно просто существует, как воздух или гравитация, — неотъемлемая часть мироустройства.
Интересно, что, давая одиночеству имя и отчество, мы как будто приручаем его, делаем чуть менее пугающим. Ведь с человеком, даже вымышленным, можно поговорить, поспорить, договориться. А с абстрактной пустотой говорить трудно — она не отвечает. Но стоит назвать её Тихоном Тихоновичем, как появляется шанс на диалог. Можно сказать: «Ну что, Тихон Тихонович, опять вы тут?» — и в этой фразе уже нет отчаяния, есть почти домашнее тепло.
В литературе и искусстве одиночество часто персонифицируется. Вспомним лермонтовского «Паруса»: он «просит бури», но при этом бесконечно одинок. Или гоголевского Акакия Акакиевича — его одиночество тоже имеет имя и отчество, оно буквально вплетено в ткань его существования. Даже в музыке есть такие моменты, когда тишина между нотами звучит громче самой мелодии, — и эта тишина тоже может носить имя.
Возможно, в этом и есть смысл такого мысленного эксперимента: называя одиночество по имени-отчеству, мы признаём его реальность, но одновременно лишаем его тотальной власти. Оно перестаёт быть безликой угрозой и становится собеседником — пусть и не самым желанным, но всё же собеседником. А любой диалог, даже с одиночеством, уже шаг к преодолению пустоты.
Так какое же имя ближе всего к вашему одиночеству? Тихон Тихонович — тихий, терпеливый, почти незаметный? Аглая Тимофеевна — гордая и неприступная? Евграф Евграфович — строгий и требовательный? Или оно остаётся безымянным, не желающим ни имён, ни отчеств? В конце концов, ответ на этот вопрос — тоже форма разговора с самим собой, а значит, уже способ сделать одиночество чуть менее одиноким.