Суд над Модильяни

(за вытягивание лиц до состояния молитвы)

Действующие лица:
СУДЬЯ ОРТОДОКС — человек в мантийной броне правил, голос как гравий.
ПРОКУРОР КАНЦЛЕР — хранитель форм и здравого смысла.
АМЕДЕО МОДИЛЬЯНИ — художник; в нём — длинная тень и мягкая боль.
АДВОКАТ СКРИП — защитник взгляда, говорящий шелестом бумаги.
ХОР — зрители, мурлыкающие старые нравы; ТИШИНА — безмолвный свидетель.

Сцена: маленький зал, окна зашторены. На стене — пустой портретный багет. В центре — эшафот, на котором стоит мольберт и кресло одновременно; над ним висит тонкая лампа, похожая на лунный серп.

(Стук молотка. Слушание начинается.)

СУДЬЯ ОРТОДОКС
(строго, но устало)
Встать. Суд идёт над искусством — над лицом, над мерой человека.
Андреа Модильяни, ты предстал перед нами по обвинению:
в искажении анатомии, в издевательстве над пропорцией,
в вытягивании лиц до молитвы, лишая их здравого веса.
Обвинение, излагайте.

ПРОКУРОР КАНЦЛЕР
(взмахивает свитком, голос ровный)
Ваша честь, он растянул нос и скорчил глаза,
Он сделал из тела вздох, из скуки — стан;
Он стрелял в середину портрета, выщипывал привычную плоть,
Оставляя только молитву и тоску — и это, скажу вам, преступление.
Лица стали длиннее правды — длиннее дыхания народа.
Кто даст нам обратно наши щеки? Кто вернёт тот здоровый вес,
Когда у нации отняли гребень её обыкновенной скучной физиономии?

(Хор шуршит; тишина. На эшафоте встаёт МОДИЛЬЯНИ. Он худ, и глаза у него — две пропасти света.)

АМЕДЕО МОДИЛЬЯНИ
(мягко, как будто проговаривает краской)
Я пришёл не искалечить — я пришёл услышать.
Я вытянул лица, потому что в них тянулось что-то скрытое,
как струна, перепрыгнувшая через стойку мира;
я потянул за неё — и вышла молитва.

(Он берёт кисть, как посох, и говорит стих — не доказывая, а исповедуясь. Голос его меняется: он становится ритмом холста.)

Я и ваш ханжеский суд — СЛЕПО.
Я и ваш праведный страх — ТЕСНО.
Я и ваш мертвый покой — МИМО.

Я и Тень кинжала — РАСТАЙ.
Я и Пыль обвинений — СГОРИ.
Я и Оковы судей — РУХНИ.
Я и Границы холста — ЛОПНИ.

Я и СВЕТ ИЗ ТЕМНОТЫ — ГОРИТ.
Я и РЕЗОНАНС БЕЗМОЛВИЯ — КРИЧИТ.
Я и ВЕЛИЧИЕ ТИШИНЫ — ЦАРСТВУЕТ.
Я и МОЙ ЛОГОС — ЖИВЕТ!

Я и Грязь наговоров — В НИЧТО.
Я и Страх перед бездной — В ПЫЛЬ.
Я и Клеймо осуждающих — ВДРЕБЕЗГИ.
Я и Тень Буратозов — ПРОЧЬ.

Я и СЛОВО-КЛИНОК — НАВЕК!
Я и Ы — ТАК!

Я и… СМЕШНО.
Я и… СМЕШНО.
Я и… СМЕШНО.

Я и Чины — ИСЧЕЗНИ.
Я и Гордыня — ИСЧЕЗНИ.
Я и Тщеславье — ИСЧЕЗНИ.
Я и Границы — ИСЧЕЗНИ.

Я и ПОБЕДА — ЗДЕСЬ.
Я и БЕССМЕРТИЕ — ЗДЕСЬ.
Я и ВЕЛИЧИЕ — ЗДЕСЬ.
Я и ПРИЗНАНИЕ — ЗДЕСЬ!

Я и Грязь — НИКОГДА.
Я и Тень — НИКОГДА.
Я и Цепь — НИКОГДА.
Я и Прах — НИКОГДА.

Я и СЛОВО — ВСЕГДА!
Я и Ы — ВСЕГДА!

(Пауза. Тихо. Хор будто слышит и распускается внутренней улыбкой.)

АДВОКАТ СКРИП
(спокойно, как перо по картону)
Вы слышите? Он не искажатель — он откровенец.
Лицо, вытянутое до молитвы, не преступление, а форма моления.
Его длинные шеи — не уродство, а штифт, на который нанизано ожидание.
Если вы судите его по мерке плоти — вы судите богов по мерке сапога.

ПРОКУРОР КАНЦЛЕР
(с горечью)
Но где граница? Если каждый станет растягивать правду до молитвы,
не растянется ли и правда до смеха? Мы боимся мира, где форма — свобода и беспредел.

АМЕДЕО МОДИЛЬЯНИ
(тихо, как будто к себе)
Правда не меряется сантиметрами.
Она — голос, который выходит, когда никто не может молчать.
Я вытягивал — чтобы услышать, не чтобы повесить на стену уродство.
Я мечтал о лице, которое молится и не стыдится этого.

(Он отступает. Судья смотрит на пустой багет.)

СУДЬЯ ОРТОДОКС
(долго молчит; затем произносит, как будто читает приговор вселенной)
Здесь нет простого вердикта. Искусство — не статуя, которую можно отнести в хранилище справедливости.
Мы требовали меры у ремесленника, а получили молитву от человека.
Пусть его картины повиснут — не как преступление, а как обвинение нам самим:
в том, что мы утратили умение слушать растянутое, вытянутое слово души.

(Судья опускает молоток. Тишина наполняет зал мягко, как акварель.)

ХОР
(шёпотом, почти молитвой)
Пусть лица молчат, но не будут укорочены.
Пусть молитва идёт длиной, как ладонь, и смотрит в небо.

(МОДИЛЬЯНИ снимает шляпу, и в его лице — даль, как будто он только что вытянул ещё одно слово для вселенной. Свет гаснет, остаётся один луч на пустом багете.)

Занавес.
(с) Юрий Тубольцев