Иерусалимский гамбит

О ВРЕДЕ УСКОРЕННОГО МЕТАБОЛИЗМА, ИЛИ ИЕРУСАЛИМСКИЙ ГАМБИТ.

Иерусалимские вороны — это не просто птицы. Это организованная интеллектуальная элита, облечённая в перья, с глазами старых ростовщиков и манерами портовых грузчиков. В их когтях перебывала половина съестных припасов города, но об этом история скромно умалчивает.
В тот вечер кулинарный гений внутри меня совершил тактическую ошибку — он уснул раньше времени. Стратегический запас рыбы — ровно два килограмма нежнейшего филе, дремавшего в анабиозе морозильной камеры — так и не был извлечён на свет божий для естественного оттаивания.
Утро застало меня врасплох. Готовка была под угрозой, а на кухне назревал кризис суверенного меню. На помощь, как всегда, пришла стремительная мужская мысль — субстанция столь же масштабная, сколь и непредсказуемая в своих последствиях.
— Положи на окно в своём кабинете, — авторитетно изрёк муж. — Там сейчас филиал Сахары, солнечная сторона. Рыба мгновенно вернётся в жидкое агрегатное состояние.
Мужская логика — это всегда прямая линия между точкой «надо сделать» и точкой «уже готово», игнорирующая любые законы гравитации, биологии и здравого смысла.
Сказано — сделано. Благословенный кусок подлёдного царства перекочевал на подоконник.
Ровно через час, движимая смутным предчувствием, которое в кулинарии заменяет шестое чувство, я вошла в кабинет. На подоконнике царила звенящая, девственная пустота. Рыба испарилась, оставив после себя лишь лёгкий дух морского бриза и... распахнутое настежь окно.
— Ты забыл выставить рыбу? — спросила я у мужа, стараясь сохранять интонации укротителя тигров.
Он посмотрел на меня с немым состраданием, какое обычно вызывают люди, внезапно забывшие собственное имя.
— Я выставил её час назад.
— А почему окно настежь?
— Специально открыл! — гордо, как первооткрыватель пенициллина, ответил мой спутник жизни. — Чтобы циркуляция воздуха была! Чтобы процесс пошёл быстрее!
Истинный оптимизм — это вера в то, что открытое окно в Иерусалиме привлекает только свежий ветер, но никак не голодную авиацию.
Процесс действительно пошёл быстрее. Настолько, что два килограмма первосортного филе обрели крылья в самом буквальном смысле.
За окном простиралось мирное иерусалимское небо, в котором сыто и тяжело барражировали местные вороны. Они летели низко, с чувством исполненного долга и явной одышкой от внезапно свалившегося на них гастрономического счастья. Два килограмма рыбы — это не просто перекус. Для пернатого сообщества это был транш МВФ, гуманитарная помощь и свадьба лучшего друга одновременно.
Мы стояли у открытого окна и молча созерцали эту картину. В этот момент родилась великая истина:
Ничто так не объединяет супругов, как совместное безмолвное признание того, что их только что перехитрили птицы.
Рыбу, конечно, было жаль. Но с другой стороны, где ещё, как не в Иерусалиме, можно стать свидетелем библейского чуда — когда два килограмма рыбы бесследно растворяются в воздухе всего за шестьдесят минут, оставляя после себя лишь чистый подоконник, открытое окно и вечную семейную байку?
И это вам, знаете ли, не байка, ставшая вирусной по рассказу гениальной Ароновой о присланном Гришаевой куске сала в голодный девяностый год! Там-то орудовали не просто голуби, а какие-то невероятно жирные, наглые и «прокачанные» московские пернатые, которые вели себя хуже коршунов. Они ворвались на подоконник, устроили настоящий погром, в клочья разодрали мешок и в один присест склевали килограмм нежнейшего украинского сала, присланного Нонне мамой. Аронова потом колоритно описывала, как эти птицы сидели вокруг сальных пятен — пьяные от жира, распухшие и физически неспособные взлететь...
Но там — обнаглевшие от общежитейского воздуха голуби, а у нас — высокоинтеллектуальные иерусалимские вороны, не менее жирные, наглые и лёгкие на подъём. В отличие от московских коллег, они не стали устраивать погром и пьянеть на месте преступления. Они подошли к делу с библейским размахом с двумя килограммами не размороженной рыбы.

Н. Л. ©