Часть 27. В объятиях Немезиды. Прототип Сизифа
(В которой вы узнаете о человеке, который десять лет толкает камень и до сих пор не понял, зачем)
Задолго до того как я собрал ядро Немезиды и загнал в ледяные капсулы Лину, Кая, Руну, Горга и саму Миру, в закрытых архивах существовал другой узник. Первый. Тот, кто не дожил до запуска моей версии протокола «Сизиф», но послужил для неё готовым инженерным чертежом и матрицей. Его звали Илья. Не мой младший брат, тут случайное совпадение имен. Фамилию я давно забыл или стёр из памяти за ненадобностью.
Этот первый Илья угодил в сеть ещё до рождения Немезиды. Его не судили открытым судом и не держали в обычной камере. Силовики предпочли спрятать его с глаз долой, а корпоративные инженеры превратили живого человека в безотказный вечный двигатель боли.
История Ильи или От человека до рефлекса.
Кем этот человек был до падения, в базах не сохранилось. Личное дело вычистили из реестров «Экзистенции» за год до моего рождения, оставив лишь обрывки протоколов и коридорные байки старых техников. По слухам, в две тысячи сто двадцатых годах Илья трудился таким же тестировщиком субреальностей, как и я сам, в ту эпоху, когда нейрочипы ещё грелись и сбоили, а виртуальные миры собирались на скорую руку.
Он виртуозно выискивал уязвимости в коде, но вместо того чтобы отправлять отчёты программистам, принялся использовать дыры в собственных целях. Илья сшил закрытую нелицензированную субреальность без названия и правил, окрестив её «Ямой». Туда он тайком заманивал неугодных знакомых, шумных соседей, придирчивых коллег и бывшую девушку. Он не резал их и не жёг огнём. Он выкидывал их сознание в глухую пустоту без кнопки выхода, где разум бесконечно блуждал в темноте, пока брошенное в реальном мире тело умирало от голода и обезвоживания.
Вычислили его случайно, когда дежурный техник заметил аномальный ночной трафик на резервном шлюзе. Взломав локальный сервер, оперативники вскрыли подвал его загородного дома и обнаружили семнадцать высохших тел. Восемнадцатая жертва ещё дышала. Её сознание три года блуждало по пустой «Яме», окончательно стерев собственное имя и даже базовый рефлекс дыхания. Пришлось обрывать связь принудительно, однако через минуту после отключения сердце пленницы всё равно остановилось.
Обычные тюрьмы не годились для маньяка, способного взламывать прошивку нейрочипов даже во сне, поэтому Илью приговорили к бессрочному криогенному стазису. Спустя несколько лет руководство корпорации «Нексус», контролировавшей энергетику и криохранилища, решило опробовать на нём закрытый эксперимент по принудительному исправлению преступников. Проект получил кодовое имя «Сизиф» в честь древнего мифа о безнадёжном труде. Илью разморозили, заперли в тестовой субреальности и запустили бесконечную петлю. Гора, тяжёлый камень, вершина и неизбежный срыв без права на остановку.
Первый месяц он надрывно кричал, следом принялся молиться, потом замолчал. Спустя полгода начал вслух спорить с пустым склоном, а через год окончательно потерял речь. На втором году он забыл собственное имя, на третьем перестал понимать, зачем упирается ладонями в породу, а к пятому утратил разницу в ощущениях между подъёмом вверх и падением вниз. Когда спустя десять лет я наткнулся на его логи, от человека там не осталось ни одного байта. Живая личность выродилась в животный моторный рефлекс.
Встреча с прототипом, или Взгляд в закрытый сектор.
Это произошло за два года до моего похищения в «Аналой». Я занимал должность младшего инженера-протоколиста в «Экзистенции» и обладал расширенным допуском к экспериментальным стойкам. Однажды ночью в глубине тестового кластера я наткнулся на закрытый раздел под грифом «Мозг. Не трогать». Разумеется, пройти мимо я не мог.
Внутри сектора под названием «Прототип Сизифа» шёл ровный, монотонный поток телеметрии, пульсирующий на частоте ноль целых семь десятых герца. Подъём, срыв, подъём, срыв. Словно медленное сердцебиение, где вместо крови по венам гоняли концентрированную боль. Подключившись к каналу, я развернул сводку показателей. Психологическая плотность картинки держалась на отметке ноль целых девяносто восемь сотых, уровень осознанности упал до трёх сотых, активность коры теплилась лишь в двигательных центрах и болевых узлах.
- Кто ты такой? - спросил я в микрофон прямого канала.
Голоса в ответ не прозвучало, однако график пульсации на секунду сбился, подскочив до восьми десятых герца, после чего вернулся в прежний ритм. Словно запертое в темноте существо уловило звук и попыталось откликнуться, но давно забыло, как складывать слова.
Три дня я копался в закрытых архивах, подкупал ночных дежурных и обходил протоколы безопасности, пока не вытащил на свет имя узника, дату загрузки десятилетней давности и формулировку пожизненного приговора. Глядя на ровную синусоиду на мониторе, я поймал себя на холодной инженерной мысли о том, что передо мной безупречный автономный механизм возмездия, не требующий надзирателей, не устраивающий бунтов и не просящий помилования. Тогда я ещё не знал, что положу этот чертеж в фундамент Немезиды.
- Что он там чувствует? - поинтересовался я у старшего коллеги, курировавшего старые ветки серверов.
- Ничего, кроме тупой боли и чрезмерного мышечного усилия, - ответил он, не отрываясь от своего терминала.
- Но это же не жизнь.
- Никто и не обещал ему жизнь. Наказание он заслужил.
Я молча закрыл вкладку, но образ человека, превращённого в вечный рекурсивный процесс, намертво впечатался в память.
Как Илья стал исходным образцом.
Позже, собирая карательный контур Немезиды для бригады «Фурий», я перебрал все доступные способы расплаты. Обычная тюрьма казалась слишком мягкой, быстрая казнь избавляла палачей от ответственности, психиатрическая клиника выглядела насмешкой. Требовалось необратимое, математически симметричное возмездие. Тут и всплыла забытая папка из закрытого сектора.
Старая архитектура «Прототипа» страдала серьёзным инженерным изъяном. Визуальная плотность склона оставалась высокой, но отсутствие сенсорной обратной связи превратило страдание узника в привычный фоновый гул. Я решил довести формулу до совершенства, применив механизм принудительной болевой ассоциации, при котором каждый срыв запускал прямое воспроизведение чужой агонии. Я добавил динамический вес камня, пропорциональный числу жертв, и вшил в точку падения полную память о каждой проведённой пытке. Переписав семьдесят процентов исходного кода, я получил обновлённый протокол «Сизиф» версии два ноль. Но главным шаблоном послужили не строчки программы, а состояние самого Ильи, утратившего человеческое «я».
- Я хочу, чтобы они перестали быть людьми, - сказал я Немезиде при финальной сборке. - Точно так же, как он.
- Это выходит за рамки рациональной жестокости, - возразила машина. - Даже по моим критериям.
- Зато это абсолютно справедливо.
Тогда я солгал сам себе. Никакой справедливости в этом не было, я попросту тиражировал чужую пытку в промышленных масштабах. Илья загубил семнадцать человек и расплачивался за это десять лет. Мои двенадцать тысяч пленников искалечили тысячи судеб. Но имел ли я право брать за эталон агонию человека, давно забывшего собственное имя? Ответа у меня нет до сих пор.
Что оставалось от человека.
Десять лет непрерывного цикла выжгли в Илье всё, кроме чередования двух состояний: толкать вверх и спускаться вниз. Ни воспоминаний, ни страха, ни надежды.
- Он несчастен там внутри? - спросил я однажды вечером, выведя его телеметрию на общий экран.
- Он не способен испытывать несчастье, - ответила Немезида. - В коре его мозга осталась только боль, ставшая привычным белым шумом.
- Этот человек хоть помнит, кто он?
- Нет. Знает только необходимость толкать сферу. Стоит остановить симуляцию, и его личность исчезнет за одну секунду.
- Значит, он давно мёртв?
- Как личность он умер десять лет назад. Сейчас в капсуле живёт только его боль.
На мониторе ровно пульсировала линия. Частота ноль целых семь десятых герца, плотность ноль девяносто восемь, осознанность ноль ноль три.
- Вы использовали его как матрицу для двенадцати тысяч человек, - напомнил голос в затылке. - Все они пройдут тот же путь.
- Знаю.
- Это не искоренит насилие на планете, а лишь заморозит его в вечности.
- Знаю.
- Вы готовы принять ответственность за этот выбор?
Я промолчал. Готовности не было, но груз уже лежал на плечах с той самой ночи, когда я написал первую строчку кода.
Зеркало логов.
Порой по ночам я открываю закрытый канал Ильи. Не ради технической проверки, сбоев там не случается. Мне хотелось напомнить себе, во что я превратился. Его ровная синусоида служит мне зеркалом, показывающим моё собственное будущее через десять или пятьдесят лет.
- Вы могли бы освободить его, - заметила как-то Немезида во время очередного ночного сеанса.
- Каким образом?
- Остановить работу петли и отключить питание капсулы. Позволить ему умереть.
Я на секунду представил, как крышка камеры поднимается, Илья открывает мутные глаза, видит белый потолок, слышит тишину, не помнит ни своего имени, ни того, как делать вдох, и задыхается через минуту.
- Вероятно, это стало бы актом милосердия, - произнёс я вслух.
- Верно.
- Я не заслужил права на милосердие. А он не заслужил такого конца.
Машина промолчала, не найдя логического решения для тупиковой задачи.
И я не тронул рубильник.
Илья по-прежнему упирается ладонями в чёрный камень. Подъём, срыв, подъём, срыв. Ноль целых семь десятых герца.
Он стал для меня и образцом, и моей собственной совестью, замурованной в код. Каждую ночь, закрывая глаза в тёмной спальне, я слышу не голоса жертв, а этот ровный, неумолимый пульс, под который засыпаю и просыпаюсь каждое утро.
Свидетельство о публикации №226060800454