Планета Земля 3. Дети

                Дети
Десять земных лет.

Он назвал планету Землёй, потому что не видел смысла выдумывать нелепые имена. Что вижу — о том и говорю. Небесный свод здесь был голубым. Океаны — солёными. Почва — чёрной и жирной, готовая жрать семена и выплёвывать урожай с дикой, почти звериной щедростью.

Остров изменился до неузнаваемости.

Джунгли вырубили под корень. На их месте встал город — белокаменный, строгий, геометричный, как кристаллическая решётка под микроскопом. Улицы расходились лучами от центральной площади, где возвышался шпиль лабораторного комплекса. В портовой бухте покачивались первые корабли — примитивные, деревянные, но клонам хватало.

Повсюду трудились они. Его дети. Его армия. Его народ.

Профессор стоял на смотровой площадке лабораторной башни и глядел вниз. Тысячи фигур двигались в утреннем свете — рабочие катили тележки с рудой, фермеры гнали скот на пастбища за городской стеной, воины маршировали строем на плацу. Их движения были слаженными, почти музыкальными. Муравейник. Улей. Цивилизация.

Он усмехнулся. Когда-то он называл их «лапочками». Теперь это слово резало слух своей неуместностью. Никакие они не лапочки. Они — люди. Человечество версии два-ноль.

Сто лет. Именно столько, по его расчётам, длился здешний астрономический век. И ровно столько он отмерил каждому из своих созданий. Столетие безупречной службы — а там хоть трава не расти.

Первые годы были хаосом.

Клоны выходили из колб идеальными физически, но пустыми, как сосуды. Он вкладывал в них базовые программы: охота, строительство, добыча. Однако реальность быстро вносила поправки. Охотники возвращались с пустыми руками — слишком шумные, слишком прямолинейные. Пришлось создавать животноводов. Животноводам понадобились корма — появились фермеры. Фермерам — орудия. Орудиям — кузнецы. И так далее, и так далее: цепочка потребностей росла как снежный ком.

С размножением вышло иначе.

Клонирование в колбах оставалось его главным козырем — так он создал первую партию, альфа-поколение. Но повторять этот цикл бесконечно означало вычерпать ресурсы корабля до дна. Каждая колба требовала энергии, реактивов, времени. Ремонт и обслуживание биореакторов тянули на себя львиную долю мощностей крейсера. Проще и надёжнее было сделать так, чтобы особи воспроизводили себя сами. Старая добрая биология.

Он усилил инстинкт самосохранения вида — вложил его в ядра личности на уровне химии, глубже, чем любой другой приказ. Самки и самцы. Влечение. Партнёрство. Гнездо. Потомство.

Но возникли проблемы.

Женские особи вынашивали потомство девять месяцев — целую вечность для его темпов. А воины, разогнанные гормонами и генетической программой доминирования, не желали ждать. Конфликты на почве спаривания вспыхивали уже в третьем поколении. Пришлось вводить отдельную касту — тех, кто снимает напряжение. Древнейшая профессия, возрождённая не в колбах, а в социальной структуре. Он не испытывал по этому поводу ни гордости, ни стыда. Просто ещё одна переменная в уравнении. Со временем эта каста обросла собственными правилами и иерархией — Профессор не вмешивался. Он лишь отмечал в журнале: социальная самоорганизация идёт быстрее прогнозов.

А потом пошли дети.

Первое поколение, рождённое естественным путём, а не выращенное в колбах, оказалось неожиданностью. Они были мельче, слабее и гораздо шумнее своих пробирочных предшественников. Они не выходили готовыми — они требовали времени. Внимания. Тепла.

Профессор наблюдал за первыми детскими группами через оптический интерфейс. Крошечные фигуры копошились в огороженном дворе, возились в пыли, дрались деревянными мечами. Они смеялись. Он не программировал смех. Он вообще не был уверен, откуда он взялся.

— Любопытно, — пробормотал он и сделал пометку: изучить феномен детского смеха. Возможно, использовать в боевом программировании.

Самки, занятые вынашиванием и вскармливанием, не справлялись. Воины и рабочие для присмотра за потомством не годились категорически — генетический профиль не тот. Пришлось создавать новую касту: нянек и воспитателей. Тех, кто возится с выводком, пока родители трудятся.

Вскоре выяснилось, что вычислительных мощностей корабля для образования не хватает. Детей становилось больше, они росли, и индивидуальная прошивка через нейросеть требовала ресурсов, которых у него не было. Понадобились учителя. Появились учёные. Инженеры. Врачи. Надзиратели.

Появились и отбросы.

Одного из них привели к нему на восьмой год.

Профессор как раз заканчивал калибровку очередной партии навигационных кристаллов, когда дверь лаборатории открылась и двое стражей втолкнули внутрь щуплую фигуру. Парень лет семнадцати — тощий, грязный, в рваной одежде, с бегающим взглядом загнанного зверька. От него пахло отбросами, прогорклым жиром и чем-то ещё — запахом гниения, который Профессор научился распознавать безошибочно. Запахом трущоб.

— Объект 734-Д, — доложил один из стражей. — Четвёртое поколение, естественное рождение. Родители из рабочей касты, отец погиб на стройке, мать спилась. Образование — минимальное, только базовая прошивка в яслях. От дальнейшего обучения отказался. Не работает. Ворует. При попытке задержания укусил надзирателя за руку. До крови.

— До крови, — повторил Профессор задумчиво. — Это уже не первый случай, верно?

— Шестой в этом месяце, Создатель. Все из трущобного сектора.

Профессор подошёл ближе. Парень вжал голову в плечи, но взгляда не отвёл. В его глазах — мутных, серых, лишённых золотистого огонька оптического интерфейса — плескался страх. Страх и что-то ещё. Что-то, чему Профессор не сразу подобрал название. Злоба? Пожалуй. Злоба того, кто никогда не знал ничего, кроме пинков и голода, и не ждёт от мира ничего другого.

— Как тебя зовут? — спросил Профессор.

— Никак, — огрызнулся парень. — Имя не заслужил. Вы же так говорите, да? Не заслужил — и всё. А я и не просил ничего. Вы сами… вы меня таким сделали, а теперь я виноват?

— Таким — это каким?

— Голодным. Злым. Ненужным.

В лаборатории повисла тишина.

Профессор медленно выпрямился. Золотистый огонёк в его зрачке мягко мерцал, сканируя нейронную сеть объекта. Данные потекли в мозг: последствия недоедания в детстве, подавленная агрессия, почти нулевая эмпатия. Мозг приспосабливался к среде и выстроил ровно те связи, которые позволяли выжить в трущобах. Не украдёшь — не поешь. Не ударишь первым — ударят тебя.

Он не был браком. Он был продуктом. Закономерным, предсказуемым продуктом системы, которую Профессор сам спроектировал.

Образование через нейросеть и учителей требовало ресурсов. Много ресурсов. Когда детей стало слишком много, он принял решение — не масштабировать программу, а оставить всё как есть. Базовый минимум для всех, а дальше — пусть система сама отбраковывает неугодных. Естественный отбор. Он казался эффективным решением.

Теперь этот парень стоял перед ним, и отбор говорил: ты ошибся. Не в том, что создал брак. А в том, что создал трущобы. Трущобы создали этого парня. А он, Профессор, создал трущобы.

Он посмотрел на стража.

— Отведите его в утилизационный блок. Быстро и без мучений. Тело — в биореактор. Пусть хоть на удобрения пригодится.

Парень дёрнулся.

— Вы!.. — выкрикнул он, упираясь. — Вы ответите! Вы за всех нас ответите! Вы думаете, мы не понимаем?! Мы понимаем! Нас слишком много стало, слишком! Мы уже…

Дверь захлопнулась, отрезав крик.

Профессор постоял несколько секунд, глядя на дверь. Потом вернулся к столу и продолжил калибровку кристаллов. Руки не дрожали. Пальцы двигались ровно и точно.

Он не стал расширять систему образования. Не стал сносить трущобы. Решение осталось прежним: пусть среда делает свою работу. Если отбросы плодятся быстрее, чем система их переваривает, значит, нужно просто увеличить пропускную способность утилизационных блоков. Биореакторы справятся.

Он сделал заметку в памяти корабля и забыл о 734-Д навсегда.

Неизбежные ошибки тиражирования — особи, не способные ни к труду, ни к обучению, ни к самоконтролю. Те, что не отсеивались сами, отсеивались стражами. Естественный отбор с ручным управлением. Профессор находил в этом мрачную иронию: сначала он создал жизнь, потом — смерть.

Чтобы удержать растущую массу в узде, пришлось создать законы. Кодекс Морали — сухой, как математическая теорема, и такой же неумолимый. И тех, кто следит за его исполнением. Стражей. Судей. Первых палачей.

Сейчас он работал над мозгом.

Золотистый огонёк в зрачке горел почти постоянно — оптический интерфейс передавал данные прямо в нейроны. Профессор сидел в кресле с закрытыми глазами, и перед его внутренним взором вращалась трёхмерная модель нейронной сети. Созревающий мозг его лучшего экземпляра. Объект «Альфа».

Он заложил в него огромный потенциал — куда больший, чем в остальных. И теперь разблокировал его слой за слоем, как чистят луковицу. Обратный процесс: не снятие, а добавление. Новые связи. Новые возможности.

Профессор знал: Альфа — его главное оружие. Но он также знал, что не увидит плодов своей работы. Альфа созреет лишь через десятилетия после его смерти. Где-то в глубине лабораторной башни, в изолированной колбе, его лучшее творение ждало своего часа — и будет ждать ещё долго после того, как самого профессора не станет. Он оставил таймер — биохимический триггер, вшитый в структуру колбы. Когда ресурсы планеты будут исчерпаны до критического уровня, Альфа проснётся. И завершит начатое.

Результаты превзошли ожидания.

Альфа мог двигать предметы на расстоянии. Пока небольшие — камень, инструмент, оружие. Но вектор был ясен. Управление огнём, водой, землёй — это звучало как сказка, но сказка поддавалась научному методу. Всё упиралось в концентрацию, в перестройку нейронных ансамблей, в доступ к тем слоям реальности, которые обычный мозг просто не регистрирует.

Он уже видел этих солдат в деле. Воин, способный поджечь врага взглядом. Воин, способный разверзнуть землю под ногами противника. Воин, способный обратить воду в кипяток или лёд — в зависимости от приказа. В сочетании с физической мощью, которую он вложил в них изначально, это делало его армию опасной вдвойне. Втройне. В десятки раз.

Первые летательные аппараты уже поднялись в небо. Пока — примитивные, атмосферные. Для выхода в межгалактическое пространство требовалось время. Но чертежи уже лежали в памяти корабля. Ещё десять лет — и он начнёт строить флот.

Всё шло по плану. Шло хорошо. Слишком хорошо.

Профессор открыл глаза. Что-то царапнуло край сознания — смутное, неоформленное, как тень в периферийном зрении. Он прислушался к себе. Нет, не показалось.

Где-то в глубине лабораторной башни, на нижних уровнях, куда не заходил никто, кроме него…

…один из резервных кристаллов навигации начал пульсировать сам по себе. Ритмично. Настойчиво. Словно отвечал на зов, который Профессор не слышал.

Где-то глубоко под корой планеты нечто снова шевельнулось во сне.