Планета Земля 3. Дети

Глава 3. Дети

Десять земных лет.

Он назвал планету Землёй, потому что не видел смысла выдумывать нелепые имена. Что вижу — то и говорю. Небесный свод здесь был голубым. Океаны — солёными. Почва — чёрной и жирной, готовая жрать семена и выплёвывать урожай с дикой, почти звериной щедростью.

Остров изменился до неузнаваемости.

Джунгли вырубили под корень. На их месте встал город — белокаменный, строгий, геометричный, как кристаллическая решётка под микроскопом. Улицы расходились лучами от центральной площади, где возвышался шпиль лабораторного комплекса. В портовой бухте покачивались первые корабли — примитивные, деревянные, но клонам хватало.

Повсюду трудились они. Его дети. Его армия. Его народ.

Профессор стоял на смотровой площадке лабораторной башни и глядел вниз. Тысячи фигур двигались в утреннем свете — рабочие катили тележки с рудой, фермеры гнали скот на пастбища за городской стеной, воины маршировали строем на плацу. Их движения были слаженными, почти музыкальными. Муравейник. Улей. Цивилизация.

Он усмехнулся. Когда-то он называл их «лапочками». Теперь это слово резало слух своей неуместностью. Никакие они не лапочки. Они — люди. Человечество версии два-ноль.

Сто лет. Именно столько, по его расчётам, длился здешний астрономический век. И ровно столько он отмерил каждому из своих созданий. Столетие безупречной службы — а там хоть трава не расти.

Первые годы были хаосом.

Клоны выходили из колб идеальными физически, но пустыми, как сосуды. Он вкладывал в них базовые программы: охота, строительство, добыча. Однако реальность быстро вносила поправки. Охотники часто возвращались с пустыми руками — слишком шумные, слишком прямолинейные, а самое печальное очень много гибло во время охоты. Пришлось создавать животноводов. Животноводам понадобились корма — появились фермеры. Фермерам — орудия. Орудиям — кузнецы. И так далее, и так далее: цепочка потребностей росла как снежный ком.

С размножением вышло иначе.

Клонирование в колбах оставалось его главным козырем — так он создал первую партию, альфа-поколение. Но повторять этот цикл бесконечно означало вычерпать ресурсы корабля до дна. Каждая колба требовала энергии, реактивов, времени. Ремонт и обслуживание биореакторов тянули на себя львиную долю мощностей крейсера. Проще и надёжнее было сделать так, чтобы особи воспроизводили себя сами. Старая добрая биология.

Он усилил инстинкт самосохранения вида — вложил его в ядра личности на уровне химии, глубже, чем любой другой приказ. Самки и самцы. Влечение. Партнёрство. Гнездо. Потомство.

Но и тут возникли проблемы.

Женские особи вынашивали потомство девять месяцев — целую вечность для его темпа. А воины, разогнанные гормонами и генетической программой доминирования, не желали ждать. Конфликты на почве спаривания вспыхивали уже в третьем поколении. Пришлось вводить отдельную касту — тех, кто снимает напряжение. Древнейшая профессия, возрождённая не в колбах, а в социальной структуре. Он не испытывал по этому поводу ни гордости, ни стыда. Просто ещё одна переменная в уравнении.

А потом пошли дети.

Первое поколение, рождённое естественным путём, а не выращенное в колбах, оказалось неожиданностью. Они были мельче, слабее и гораздо шумнее своих пробирочных предшественников. Они не выходили готовыми — они требовали времени. Внимания. Тепла.

Самки, занятые вынашиванием и вскармливанием, не справлялись. Воины и рабочие для присмотра за потомством не годились категорически — генетический профиль не тот. Пришлось создавать новую касту: нянек и воспитателей. Тех, кто возится с выводком, пока родители трудятся.

Профессор наблюдал за первыми детскими группами через оптический интерфейс. Крошечные фигуры копошились в огороженном дворе, возились в пыли, дрались деревянными мечами. Они смеялись. Он не программировал смех. Он вообще не был уверен, откуда он взялся.

— Любопытно, — пробормотал он и сделал пометку: изучить феномен детского смеха. Возможно, использовать в боевом программировании.

Вскоре выяснилось, что вычислительных мощностей корабля для образования не хватает. Детей становилось больше, они росли, и индивидуальная прошивка через нейросеть требовала ресурсов, которых у него не было. Понадобились учителя.

Появились учёные. Инженеры. Врачи. Надзиратели.

Появились и отбросы.

Одного из них привели к нему на восемнадцатый год.

Профессор как раз заканчивал калибровку очередной партии навигационных кристаллов, когда дверь лаборатории открылась и двое стражей втолкнули внутрь щуплую фигуру. Парень лет семнадцати — тощий, грязный, в рваной одежде, с бегающим взглядом загнанного зверька. От него пахло отбросами, прогорклым жиром и чем-то ещё — запахом гниения, который Профессор научился распознавать безошибочно.

— Объект 734-Д, — доложил один из стражей. — Четвёртое поколение, естественное рождение. Родители из рабочей касты, мать погибла на стройке, а отец пропал на охоте. Образование — минимальное, только базовая прошивка в яслях. От дальнейшего обучения отказался. Не работает. Ворует. При попытке задержания укусил надзирателя за руку. До крови.

— До крови, — повторил Профессор задумчиво. — Это уже не первый случай, верно?

— Шестой в этом месяце, Создатель. Все из трущобного сектора.

Профессор подошёл ближе. Парень вжал голову в плечи, но взгляда не отвёл. В его глазах — мутных, серых, лишённых золотистого огонька оптического интерфейса — плескался страх. Страх и что-то ещё. Что-то, чему Профессор не сразу подобрал название. Злоба? Пожалуй. Злоба того, кто никогда не знал ничего, кроме пинков и голода, и не ждёт от мира ничего другого.

— Как тебя зовут? — спросил Профессор.

— Никак, — огрызнулся парень. — Имя не заслужил. Вы же так говорите, да? Не заслужил — и всё. А я и не просил ничего. Вы сами… вы меня таким сделали, а теперь я виноват?

— Таким — это каким?

— Голодным. Злым. Ненужным, неудачником.

В лаборатории повисла тишина.

Профессор медленно выпрямился. Золотистый огонёк в его зрачке мягко мерцал, сканируя нейронную сеть объекта. Данные потекли в мозг: последствия недоедания в детстве, подавленная агрессия, почти нулевая эмпатия. Мозг приспосабливался к среде и выстроил ровно те связи, которые позволяли выжить в трущобах. Не украл — оголодал. Есть проблемы?, бей врага, или враг забьёт тебя.

Он не был браком. Он был продуктом. Закономерным, предсказуемым продуктом системы, которую Профессор сам спроектировал.

Образование через нейросеть и учителей требовало ресурсов. Много ресурсов. Когда детей стало слишком много, он принял решение — не масштабировать программу, а оставить всё как есть. Базовый минимум для всех, а дальше — пусть система сама отбраковывает неугодных. Естественный отбор. Он казался эффективным решением.

Теперь этот парень стоял перед ним, и отбор говорил: ты ошибся. Не в том, что создал брак. А в том, что создал трущобы. Трущобы создали этого парня. А он, Профессор, создал всё это вместе взятое.

Профессор устало посмотрел на стража.

— Отведите его в утилизационный блок. Быстро и без мучений. Тело — в биореактор. Пусть хоть на удобрения пригодится.

Парень дёрнулся.

— Вы!.. — выкрикнул он, упираясь. — Вы ответите! Вы за всех нас ответите! Вы думаете, мы не понимаем?! Мы понимаем! Нас слишком много стало, слишком! Мы уже…

Дверь захлопнулась, отрезав крик.

Профессор постоял несколько секунд, глядя на дверь. Потом вернулся к столу и продолжил калибровку кристаллов. Руки не дрожали. Пальцы двигались ровно и точно.

Он не стал расширять систему образования. Не стал сносить трущобы. Решение осталось прежним: пусть среда делает свою работу. Если отбросы плодятся быстрее, чем система их переваривает, значит, нужно просто увеличить пропускную способность утилизационных блоков. Биореакторы справятся.

Он сделал заметку в памяти корабля и забыл о 734-Д навсегда.

Неизбежные ошибки тиражирования — особи, не способные ни к труду, ни к обучению, ни к самоконтролю. Те, что не отсеивались сами, отсеивались стражами. Естественный отбор с ручным управлением. Профессор находил в этом мрачную иронию: сначала он создал жизнь, теперь создаёт — смерть.

Чтобы удержать растущую массу в узде, пришлось создать законы. Кодекс Морали — сухой, как математическая теорема, и такой же неумолимый. И тех, кто следит за его исполнением. Стражей. Судей. Первых палачей.

Сейчас он работал над мозгом.

Золотистый огонёк в зрачке горел почти постоянно — оптический интерфейс передавал данные прямо в нейроны. Профессор сидел в кресле с закрытыми глазами, и перед его внутренним взором вращалась трёхмерная модель нейронной сети. Созревающий мозг его лучшего экземпляра. Объект «Альфа».

Он заложил в него огромный потенциал — куда больший, чем в остальных. И теперь разблокировал его слой за слоем, как чистят луковицу. Обратный процесс: не снятие, а добавление. Новые связи. Новые возможности.

Результаты превзошли ожидания.

Альфа мог двигать предметы на расстоянии. Пока небольшие — камень, инструмент, оружие. Но вектор был ясен. Управление огнём, водой, землёй — это звучало как сказка, но сказка поддавалась научному методу. Всё упиралось в концентрацию, в перестройку нейронных ансамблей, в доступ к тем слоям реальности, которые обычный мозг просто не регистрирует.

Он уже видел этих солдат в деле. Воин, способный поджечь врага взглядом. Воин, способный разверзнуть землю под ногами противника. Воин, способный обратить воду в кипяток или лёд — в зависимости от приказа. В сочетании с физической мощью, которую он вложил в них изначально, это делало его армию опасной вдвойне. Втройне. В десятки раз.

Первые летательные аппараты уже поднялись в небо. Пока — примитивные, атмосферные. Для выхода в межгалактическое пространство требовалось время. Но чертежи уже лежали в памяти корабля. Ещё десять лет — и он начнёт строить флот.

Всё шло по плану. Шло хорошо. Слишком хорошо.

Профессор открыл глаза. Что-то царапнуло край сознания — смутное, неоформленное, как тень в периферийном зрении. Он прислушался к себе. Нет, не показалось.

Где-то в глубине лабораторной башни, на нижних уровнях, куда не заходил никто, кроме него…

…один из резервных кристаллов навигации начал пульсировать? И сам по себе!?