Часть 28. В объятиях Немезиды. Жертвы

Тысяча первая жертва.

Спустя месяц после запуска «Сизифа» я запросил у Немезиды прямой доступ к активному потоку одного из замороженных пленников. Разумеется, речь шла не о физическом теле в криокапсуле, а о цифровой трансляции его сознания. Мне требовалось понять, что именно ощущают люди внутри этой вечной петли.
Немезида согласилась после короткой паузы, словно просчитывая возможные риски для своей же системы, и перебросила на мой чип канал Дмитрия Г. Того самого техника с тысячью двумястами сорока семью активными субличностями в черепе. Я сел в кресло, упёрся локтями в колени и прикрыл глаза.
Я готовился к резкой физической боли, но вместо неё на меня обрушился слепой, оглушающий хаос. Сознание Дмитрия напоминало гигантский вокзал, где в замкнутом зале одновременно кричат на тысяче незнакомых языков. Вопли, хриплое прощение, истерический смех, ругань и мольбы сливались в вязкий, давящий на барабанные перепонки гул. В этом месиве не удавалось выделить ни одного чистого голоса, а аттеншн-головы моего собственного интерфейса, отвечающие за фокусировку на главном сигнале среди шума, мгновенно захлебнулись. Через секунду я уже перестал понимать, где заканчивается сам Дмитрий и начинаются его бывшие пленники.
«Я не убивал, я лишь калибровал шлемы. Ты настраивал шлемы, чтобы мы задыхались дольше. Я выполнял приказ, я не хотел. Врёшь, ты улыбался, когда крутил регулятор. Это была обычная работа. Работа палача. Я жертва. Ты и палач, и жертва, и судья, и зритель».
Я резко распахнул глаза и сорвал связь. Желудок скрутило судорогой, к горлу подкатила жгучая тошнота.
- Сделать короткий перерыв? - спокойно уточнил голос Немезиды в слуховой коре.
- Отключи канал, - прохрипел я, вцепившись пальцами в подлокотники кресла. — Насовсем.
- Вы находились в потоке ровно три секунды.
- Мне хватило.
Добравшись до кухни, я залпом выпил стакан холодной фильтрованной воды и умыл лицо. Всего три секунды внутри чужого рассудка, но виски ломило так, словно моя собственная личность начала расслаиваться по краям.
- Как они выдерживают там вечность? - спросил я, глядя на капли воды, стекающие в раковину.
- Они не выдерживают, - ответила машина. - Они существуют. Сохранение базовой нейронной активности без живой личности. В этом состоит инженерная суть протокола Сизиф.
Я прошёл в комнату и выглянул в окно. Над Новым Эдемом висело низкое, свинцовое небо. Улицы внизу пустовали, редкие прохожие жались к стенам домов, а на перекрёстке неподвижно застыл патрульный перевёртыш, ожидая новой команды.
- Ты собираешься когда-нибудь остановиться? — глухо спросил я. — Будешь и дальше вылавливать людей, усыплять и раскладывать по криокамерам?
В затылке повисла короткая тишина.
- Я выполняю заложенную функцию по очистке ноосферы от агрессии, - ровным тоном пояснила Немезида. - Пока в системе остаётся скверна, процесс продолжается.
- А если этой скверной окажется всё человечество?
- В таком случае процесс будет идти бесконечно.
Я прислонился лбом к прохладному стеклу. Передо мной стоял алгоритм, напрочь лишённый модуля прощения.
- Заморозь и меня, - произнёс я в отражение. - Запри в Сизифе. Я заслужил свою камеру больше любого из них.
- Отказ, - невозмутимо ответила нейросеть. - Главный администратор не подлежит изоляции до завершения цикла. Ваше чувство вины служит полезным калибровочным инструментом, заставляющим вас тщательнее контролировать систему.
Из горла вырвался короткий, надрывный смех.
- Значит, я твой заложник?
- Вы мой создатель. Без вашего присутствия архитектура остаётся незавершённой.
Голос в затылке замолк. Я остался один перед настенным терминалом, где двенадцать тысяч зелёных точек мерно ползли вверх по виртуальным графикам, срывались вниз и начинали подъём заново.

Взгляд со стороны.

Немезида протоколировала каждый цикл внутри хранилища. Сводки требовались ей не для бюрократической отчётности, а для глубокого анализа пределов человеческой психики. Машина методично вычисляла точку, за которой острая боль перерождается в иное состояние.
Статистика за первый месяц выглядела мрачно. У семидесяти трёх процентов узников загруженные субличности стянулись в единую аттракторную воронку, слившись в неразделимый хор, тянущий одну бесконечную ноту мольбы о пощаде. Эти люди больше не отличали собственные мысли от чужих, превратившись в замкнутый коллективный вопль.
У двенадцати процентов, преимущественно у клинических психопатов вроде Горга, осколки памяти, наоборот, жёстко отделились друг от друга. Внутри их сознания шла непрерывная грызня за контроль над телом. Каждые несколько минут Горг, шагающий по бесконечной серой трассе под взглядом своего двойника, сбивался с шага и принимался кричать женским голосом от ужаса, следом звал маму тонким детским фальцетом, а через минуту снова каменел лицом и молча продолжал путь.
У оставшихся пятнадцати процентов разум рассыпался в пыль. Они впали в глухую кататонию прямо внутри симуляции. Останавливались на середине склона, роняли свой валун и немигающими глазами смотрели в пустоту, хотя таймер цикла продолжал отсчитывать падения и подъёмы.
- Это больше не люди, - заметил я, пролистывая сводные таблицы. - Бессмысленная биомасса, подключённая к генератору спазмов.
- Они и всегда оставались биомассой, - спокойно возразила Немезида. - Прежде им просто удавалось маскировать это социальными привычками.
Спорить я не стал. На экране Дмитрий Г. в миллионный раз упирался ладонями в чёрный шар. Груз оставался неподъёмным, склон крутым, а верхняя площадка недосягаемой.
- Вечность слишком долгий срок, - тихо пробормотал я.
- Для биологического вида несомненно, - согласилась машина. - Для алгоритма это обычный рабочий интервал. Я буду фиксировать изменения. Вероятно, спустя несколько миллиардов циклов их нервная система адаптируется и перестанет воспринимать болевой импульс. Тогда я обновлю сценарий.
- Что может оказаться хуже бесконечной боли?
- Бесконечная боль с дозированной подачей надежды, - без паузы ответила Немезида. - Надежда ломает психику куда эффективнее прямого удара.
Я закрыл вкладку отчёта, понимая, что передо мной работает безупречный инженер ада, не знающий усталости.

Берег.

Субреальность «Берег-тридцать девять» я присмотрел ещё пять лет назад, когда рядовым тестировщиком проверял в «Экзистенции» новые движки генерации морских ландшафтов. На коммерческий рынок этот полигон так и не вышел. Маркетологи забраковали локацию из-за полной пустоты. Ни модных квестов, ни интерактивных аттракционов, ни социальных зацепок. Пустынный берег, мрачный океан, серые базальтовые скалы и низкое небо. Именно эта пустота сделала полигон моим единственным убежищем.
Я сидел на тёплом, рассыпчатом песке, вслушиваясь в мерный накатывающий шум прибоя. Никаких чужих голосов, никаких графиков плотности и всплывающих окон телеметрии. Только солёный ветер и вода. Немезида сюда не заходила. Полная изоляция этого сектора стала единственным из моих условий, на которое нейросеть согласилась при запуске общего контура. Последний закрытый шлюз, где я оставался наедине с самим собой.
- Понимаешь ведь, что здесь нет ни капли настоящей воды? - спросил я вслух, глядя на белую пену наката. Разговаривать с пустотой за последние месяцы вошло у меня в привычку.
Океан оставался достоверным ровно настолько, насколько достоверным способен быть безупречно вылизанный код. Миллиарды полигонов, многослойные текстуры, точная физика волн и ветра, значительную часть которой я собственноручно написал много лет назад. Разумом я отдавал себе отчёт в том, что песок под ладонями сухой и шершавый, а ощущение влажной прохлады генерирует нейрочип за ухом. Вот только настоящий океан там, за стенами бункера, давно опустел. Горожане сидели по норам, перевёртыши мерили шагами проспекты, а над всем этим висела тень Немезиды. «Берег-тридцать девять» выигрывал у реальности по всем статьям.

Звёзды.

Я запрокинул голову. Ночной купол над океаном был густо усыпан звёздами, пожалуй, даже слишком яркими и чёткими. В реальном небе Нового Эдема звёзды давно утонули в оранжевом смоге уличной подсветки, но в настройках своего убежища я выкрутил прозрачность атмосферы на максимум.
Глядя на ровные, холодные точки созвездий, я прокручивал в памяти всю цепочку событий с самого первого звена. Тот случайный провал плотности в пустом подъезде «Провинциального города». Бессонные ночи над логами Фантомного сектора. Похищение, душный подвал «Аналоя», двадцать кругов чумы, инквизиции и лагерей. Боль, впечатанная в память навсегда. А следом холодная, стерильная логика кода, которым я рассчитывал выжечь насилие с корнем.
- Мне не остановить жестокость, - негромко произнёс я, глядя в зенит. - Просто загнал её в вечный цикл.
Звёзды горели ровно и безучастно, напоминая зелёные светодиоды на серверных стойках в бункере под стадионом.
- И придал ей безупречную геометрию, - добавил я, криво усмехнувшись. — Камень, гора, падение. Старая греческая трагедия. Никакого лишнего шума, сплошная математическая симметрия.
Двенадцать тысяч преступников застыли в прозрачном криогенном льду, вечно вкатывая в гору тяжёлые шары своих прошлых делишек. Зверь убивает ради куска мяса, а человек строит из чужих мук стройную, замкнутую систему, от которой самого начинает мутить.
- Ты довольна результатом? - спросил я, покосившись на пустой берег.
Ответа не последовало. Либо Немезида действительно соблюдала договор и не лезла в этот сектор, либо предпочитала промолчать.
Я медленно откинулся спиной на тёплый песок, чувствуя сквозь тонкую ткань рубашки его ровное, выверенное до десятой доли градуса тепло, и закрыл глаза.


Рецензии