Похороны хомячка

     Это сейчас я рыцарь, закованный в латы, с захлопнутым наглухо забралом и копьём наперевес. Держу оборону, никого не подпускаю, охраняю личное пространство. Оно, моё личное пространство, как раз на длину копья, - ну ка, кто рискнёт сунуться?! Только за дверью квартиры в кругу семьи чувствуешь себя дома, позволяешь себе снять доспехи и расслабиться.

     А в детстве я был другим - отзывчивым и открытым миру и всякой божьей твари: и кошкам, и собакам, и птицам, и жукам, и людям. Один майский жук жил у меня в кармане две недели. Подносишь спичечный коробок к уху - внутри слышится шуршание твёрдых лапок. Выпавших птенцов пытался подсаживать на палке в гнездо. Хомячка хоронил в саду под кустом жасмина. На похоронах были только я и хомячок, но похороны меня потрясли – это была первая смерть в моей детской жизни. Сначала хомячок отказался есть морковку, потом перестал бегать, и вот я обнаружил его на дне аквариума среди ватных сугробов, лежащим недвижимо кверху лапами. В голове не укладывалось: как же так - жил хомячок, бегал, радовался, и вот - лежит, и жёлтые зубы изо рта торчат.

     Похороны устроил, как надо. Несмотря на отсутствие подобного рода опыта, похоронный ритуал я знал хорошо. Нашел жестяную коробку из-под чая «Экстра», постелил ваты на дно, уложил хомяка, выкопал ямку в саду под жасмином, опустил коробочку и накрыл крышку, как стол скатертью, лоскутом красной ткани. Получилось очень красиво: кумачовый прямоугольник в ямке посреди чёрной земли, усыпанной лепестками жасмина. Полюбовался, помолчал минуту и завалил красный гробик землёй, и холмик нагрёб, и украсил синими с золотом осколками чашки…

      А ещё помню девочку одну… Тоже летом в Салтыковке… Мне было лет одиннадцать, мы познакомились на пляже у пруда. А ей было года три. Такая тихая, худая, бледная, одинокая, похожая на Пьеро – большие карие глаза и тёмные прямые волосы… Вокруг бегали, играли, кричали загорелые, крепкие дети, а она сидела у воды на песочке и тихо строила куличики в одиночестве. Рядом на скамейке сидела старушка, должно быть бабушка, и читала. И глядя на девочку, я испытал какое-то новое, неведомое, щемящее чувство. Я подошел и предложил поиграть. Что-то такое смешное придумывал, фантазировал, рисовал на песке большеголовых глазастых человечков, строил из песка башни и пещеры, и мы населяли их жителями - сосновыми шишками. Мы играли так самозабвенно, так увлечённо, мне так хотелось её развеселить, что она разошлась понемногу и уже заглядывала в глаза и улыбалась. И время пролетало незаметно, и она стала для меня, как дочь, а я для неё, как отец, и было нам так хорошо вдвоём, что когда бабушка позвала   домой и нужно было расставаться, она заплакала. И смотрела на меня с отчаянием и надеждой. И оборачивалась всё время, пока бабушка вела её за руку по дорожке… А я, глядя вслед, утешал мысленно и её, и себя, ведь не мог же я пойти с ними. И такое на душе у меня творилось, не передать словами… Надеюсь, и я оставил след в её душе, - такой же светлый, как она в моей.

     А теперь я рыцарь с душой, закованной в латы. Как стряслось? - ума не приложу.